Я пройду средь могил и крестов сколько здесь мне знакомых людей

БУТЫРКА - Небеса - Текст Песни, слушать онлайн

По бульвару пройду я немного. Все знакомые мне имена. На могилах опрятно и сухо Сколько деревень и сел исчезло с лица нашей Родины за последние Люди в поисках лучшей жизни едут в город, бросая свой сельский быт. Только среди местных можно услышать название деревни в чистом. Em H7 Em Разложу я по нотам слова Em H7 Em По аккордам Средь могил я пройду, средь крестов Сколько здесь мне знакомых имен. Людей мы будем посылать в лес столько, сколько надо. Среди легионеров я знаю лично восемнадцать очень хороших ребят, которые . С наступлением темноты легионеры на скорую руку вырыли штыками в лесу могилу. . Их было трое: офицер с хорошо знакомым мне ромбиком СД на рукаве и два.

Располагались на могилах родных большими компаниями, с детьми и знакомыми, поминали, выпивали, закусывали и, главное, угощали всех прохожих.

Весь пьяницы города собирались в этот день на кладбищах. Да и не только пьяницы, мы тоже хаживали. Тут надо вести себя степенно, принять маленький граненый стаканчик с вином в правую руку, кусок пасхального кулича в левую, произнести: Потом поблагодарить и передвинуться еще на шаг, к соседней могилке, где тебя уже ждут другие, но тоже со стаканчиком, пасхой и яйцами… К вечеру посетители расходились, а после восьми часов ворота закрывались и сторож бадя Гриша обходил аллеи поторапливая засидевшихся, выдворяя уснувших… Потом он садился рядом со своей сторожкой у входа и, покуривая, ожидал наступления темноты.

Жил он здесь же, в сторожке, куда холодными вечерами и нам вход не был заказан. Приходить разрешалось и с пустыми руками, но приличнее, все-таки с бутылкой вина.

Тогда бадя Гриша добрел и рассказывал страшные истории про покойников, или вспоминал молодость.

бутырка - небеса...

Он, похоже, знал обстоятельства смерти каждого здесь погребенного, коих за две сотни лет накопилось очень. С нескрываемым восхищением вспоминал времена дореволюционные, когда здесь хоронили городскую знать, купцов, священников. Загробная жизнь была для него явлением очевидным и не удивительным. Всякую смерть он увязывал с грехами и проступками. Если бадя Гриша хотел нас ограничить в шалостях, он прибегал к простому, но действенному педагогическому приему — запугиванию.

Показав на старую, заросшую могилу, надгробье которой давно сокрылось кустом сирени, он начинал рассказывать: Тоже был из хорошей семьи. Папа был акцызный, жили богато, собственный дом имели на Киевской.

Старшая сестренка училась в гимназии Дадиани, а маленький Толечка еще только готовился… Мать была собой очень видная, говорили, что он ее из Италии привез. Каждое утро она с маленьким Толенькой гуляла в казенном саду. Любила она его пуще жизни, но за грехи Господь отнял у нее единственного сына, — бадя Гриша в этом месте мог даже всхлипнуть. Мы молча ждали продолжения, прижавшись к ржавой решетке ограды. Весь город знал, что она крутит с сыном Шиманского.

А тот бездельник только отцовские миллионы проматывал. Поехали они однажды с Толиком и бонной в своем экипаже на прогулку в Долину Роз. Это, она, стерва, так мужу сказала, что ребенку нужно подышать свежим воздухом, а у самой там свиданка с Шиманским… Ну, поехали. А там тогда не как.

Тогда там плантации чайной розы. Куда ни посмотри — одни розы. А запах какой стоял… Вот они подъехали к первому пруду, вышли, расположились на лужайке, лошадей распрягли… Мальчик с бонной играет в серсо, извозчик спит, а мамаша-блудница по дорожке туда-сюда, туда-сюда… Хахаля своего ждет.

И тот недолго ожидался: Ну, она на подножку, и — в сторону дачи Красовского. Укатили прелюбодеи, а Толечка с бонной остался. Играл себе, играл, потом бонна задремала, а мальчик пошел к этому холму из опилок…Ну, в котором летом хранят глыбы льда. Ломовики-то еще утром лед развезли, поэтому там никого и не. Толечка полез на холм: Так его и задавило насмерть! Как был в матросском костюмчике, так красивенький такой в гробике и лежал.

Ее под суд потом отдали. А надо бы не ее, а гулящую мать! Она, правда, потом, говорят, в монастырь ушла, грехи замаливать. А на похоронах, помню, так убивалась, не приведи Господь! В могилу кидалась… — Как это? Поставила памятник, и через полгода сама померла. Тут же и похоронена.

А вот на мою-то могилку прийти будет некому. Зароют, и все… Детские души искренне отзывались на такой поворот темы, и мы дружно начинали его убеждать: И цветы приносить будем… — Точно? На одной из аллей слева и справа, напротив друг друга обращали на себя две одинаковых оградки и два одинаковых памятника.

В одной был похоронен некто Василий Бантыш, в другой — Петр Степаненко. Обоим было по 17 лет, и даты смерти их совпадали.

  • Валерий Брюсов. Стихи
  • Сценарий вечера, посвящённого памяти учителя П.И. Кравцова
  • БУТЫРКА - Небеса

Про них дед Гриша без ругани говорить не мог: С ними надо бы как с самоубийцами — там, за стрельбищем зарыть и. Оба из купеческих семей, но книжек начитались — и все! Дури одной только и набрались. Ваш мир мы презираем! Поэтому церковь и разрешила их тут похоронить. Вроде как не самоубийцы, а убийцы. А я бы их туда — за стрельбище. Но матери несчастные, правда сказать, до сих пор ходят, оградки покрашены, цветы свежие.

Казалось, не было ни одной могилы, о которой деда Гриша не мог рассказать чего-нибудь необычного: Приходит он домой, а она с овчаркой делом занимается. Он прямо в дверях пистолет достал и —ба-бах! И ее и собаку. Вот сюда лучше посмотри. Тоже дело было интересное. Это все несчастные вдовы, а это ихний муж-убийца. За высокой вычурной оградой на большой площадке расположилось несколько разных надгробий. Ограда уже проржавела, земля заросла травой и мелкими кустами.

Было ясно, что за могилами никто давно не ухаживает. Первой была вон та, под черным обелиском. А рядом с ней — могила ее первого мужа, купца и заводчика. От него весь этот участок начался. Когда она овдовела, злодей и посватался. Сам он был какой-то чиновник в городской управе.

Человечек неказистый и бедный, но с дальним прицелом в голове. Она его, стало быть, приняла, и поселился он в богатом доме, доставшемся вдове от покойного мужа — вон того, который в углу. Дом этот вы должны знать: Не прошло и года, как она померла. Ничем не болела, а умерла от внезапного разрыва сердца. Ну, молодой вдовец вскоре женился на. Тоже вдове — из Бельц. Ее муж — сахарозаводчик — погиб в Констанце: Вдова сахарозаводчика переехала к Костаке на Садовую, но тоже через год без малого окочурилась.

Вот это она похоронена — под ангелом. Так что, на семейном участке своей первой жены Костаке устроил целую братскую могилу из своих других жен. После сахарозаводчика была вот эта, где Евангелие раскрытое. Она тоже была богатой вдовой и тоже умерла от сердца, оставив своему мужу еще одно наследство. Потом он снова женился, но тут Господь сжалился над будущими жертвами. Эту-то Костаке, правда, успел укокошить, но и его черед настал.

Парень он был хитрый, вдовушек выбирал без детей и родственников, чтоб наследство всегда ему доставалось.

А вот на последнем разе просчитался. Потому что у нея брат объявился. То он считался без вести пропавшим, а тут вернулся из Америки.

Бутырка Не плачь,родная мать

Там в Америке и разбогател. Так вот, когда сестра таким же Макаром, как и предыдущие, от сердечного разрыва сковырнулась, брат возьми и появись из Америки. Наш Костаке загрустил, но делать нечего, наследством пришлось делиться. А этот из Америки, видать, в смерть сестры от сердца не поверил. А когда узнал, что она уже четвертая за последние пять лет, решил дознаться правды.

Слуг расспрашивал, соседей, следователя нанимал… А пойдемте-ка, ребятки, в сторожку, что-то холодно. Дак он же хитрый. Он их так убивал, что никаких следов.

Это вон там, под стеной воинского кладбища есть одна интересная история… А Костаке, значит, когда его американский брат к стенке прижал, все сам рассказал. С первой женой у него вышло все вроде как случайно. В ее богатом доме на Садовой была собственная ванна. Такое тогда еще мало у кого. Ну вот, однажды, когда она легла в ванну, он, как молодой муж, зашел к. Стали они играть друг с другом, тут он ее как бы в шутку, за ноги потянул, да так, что она прямо с головой под воду ускользнула.

Ну, ускользнула и ускользнула, а он глядит, — она не выныривает. Испугался, вытащил ее, а она уже мертвая. Ведь в тюрьму упрячут, и — прощай Садовая в день цветения липы! Он ее, значит, переодел, в кровать уложил и вызвал врача: Врач пришел, осмотрел ее и говорит, дескать, так бывает, что человек во сне от сердечного разрыва умирает.

Справки написал, денежки получил, — и вперед ногами, дорогая супружница, прямо к покойному мужу. Второй раз он уже женился с прицелом. Подбирал вдовушку с умом. Пожил с годик, и, — пожалуйте купаться! За ножки ее — дерг! Она спиной по ванне, головой под воду — и. Курить бросила, сидр недопитым остался… Костаке разбогател несказанно. Ванна у него стала заместо пистолета.

Если б не этот из Америки, продолжал бы он вдовушек купать еще долго. До правды дознался и говорит: Взял коляску, сам сел вместо кучера и повез его в сторону Старой почты. Там по дороге агромаднейший карьер имеется. Подошли они к самому краю.

Костаке сначала не хотел, уговаривал, деньги предлагал, но парень, видать в Америке не порошки в аптеке смешивал. Он ему к-а-а-к даст — и. Подошвы так и не нашли. Брат, значит, уехал в Америку, Костаке, как погибшего случайно похоронили с женами, а в их доме на Садовой долго никто не хотел селиться: Вот теперь общество любви и дружбы с иностранцами завели.

Ведь ни суда, ни следствия, никаких свидетелей нет? Я тут про всех все знаю. Мы забились в тесную сторожку. Дед Гриша включил электрический чайник.

А ну-ка, Колян, давай, сбегай. Вот тебе пустая бутылка, а вот денежки… Ой. Тут только пятьдесят пять копеек. Это сколько же не хватает? Тогда с бутылкой будет ровно восемьдесят семь. В складчину мы насобирали только одиннадцать. Скажи Захару, что я потом отдам. Скажи, что для. Колян побежал, а бадя Гриша выложил на стол бумажный кулек с подсохшими пряниками и тарелку с брынзой. Я выполнил все указания и под внимательным взглядом деда подсыпал немного чая из пакетика в заварной чайник, заполненный до половины старыми, разбухшими листьями, которые заваривали, наверное, раз десять.

Как он их убивал, и все такое? Этот брат американский перед отъездом зашел на кладбище. А было уже поздно, я его и пускать поначалу не. А потом разговорились… Он меня американской водкой угостил — хуже бурякового самогона! Посидели мы, значит, он мне все и рассказал. Я уже знал, что тянуть надо медленно, что ввинчивать надо под углом, поэтому в успехе был почти уверен. Пробка беззвучна вышла, дядя Гриша сказал: Я наполнил маленькие грязноватые граненые стаканчики. Засохшее на дне вчерашнее вино выглядело как фиолетовые чернила, но я знал, что оно быстро и благополучно растворится в вине новом.

Выпив, все закусили брынзой, отламывая по кусочку от большого куска, лежавшего в тарелке. Потом дядя Гриша сказал: А то темнеет. Когда он вернулся, было совсем темно. Чего мне с такими богатырями бояться? И грибов, и ягод, и травы всякой. В прошлом году большой заказ на мох был, так под сотню мешков мха набрали.

Летом морошку берём, чернику, бруснику, малину, грибы разные, зверобой, иван-чай… — В Кирс отвозите? До платформы отнесём, погрузим, а там они уже. Поезд, на котором ты вчера приехал, два раза в день ходит: В нём постоянно перекупщики ездят, они заказ дают, чего и сколько нужно собрать, цену назначают, а потом часть морозят, часть отвозят в Киров на базар, а там другим перекупщикам продают. Полковник, ты знаешь, почём брусника в Кирове на базаре и почём её мы сдаём?

Он назвал цифры, разница между которыми была раз в. Нам тут наряды не нужны, — засмеялся Толик. Что нужно, они из города привозят. Правда, накручивают, гады… типа за доставку. Мы тут все на нелегальном положении… — И сколько вас тут нелегалов? Есть, которые и на зиму остаются. Да, заболтались мы, нам на работу идти пора. Сегодня на Дымное болото пойдём.

Когда хочешь уходи, когда хочешь приходи. Ребята быстро собрались, закинули на плечи короба и ушли. Мертвый поселок Оставшись один, я вышел на улицу, потом вернулся в сени, внимательно осматривая своё временное жилище.

Наша избушка Избушка-четырёхстенка была старенькая, но ещё крепкая. Обшитая снаружи досками и крытая шифером. Небольшие, в полстены, сени с окошками в мелкий переплёт, выкрашенные когда-то изнутри в голубой цвет, сильно облупились, и краска свисала со стен и рам мелкими завитками.

Сени заставлены всякой рухлядью, среди которой много старых оцинкованных вёдер, вставленных одно в другое, и корзин. При входе из сеней в дом был крохотный коридорчик, образованный дощатой перегородкой справа и печью слева. Кухни, как таковой, не было, было лишь закуток за печкой, место для готовки, состоявшее из буфета и самодельного кухонного столика с тумбочкой.

На стене над столом висели на гвоздях сковородки, пара разделочных досок, черпак. Справа от входа за перегородкой стоял светлый одностворчатый платяной шкаф. В двух стенах были по два окна, вдоль одних стоял обеденный стол, под другими — кровать, на которой спали ребята. В дальнем от входа углу, у глухой стены, стояла металлическая полуторная кровать с панцирной сеткой, застланная красным одеялом, на которой спал. Несмотря на малые размеры и тесноту, пространство дома было распределено очень рационально и удобно.

Погода для этого времени года была изумительная. Яркое солнце сидело низко над лесом, заставляя предметы отбрасывать длинные контрастные тени, синее небо с отдельными барашками облаков радовало глаз. Под ногами похрустывала трава, покрытая белым инеем, золотом листвы горели молодые берёзы, группами стоящие то тут, то.

Недалеко от нашей избушки, в низинке, располагалось маленькое озерцо, метров 30 в поперечнике, поверхность которого подёрнулась тонким ледком. На улице ясно и морозно, на душе легко и светло. Жив-здоров, доехал без приключений, крышу над головой нашёл, сыт, доволен, погода прекрасная.

Слава Богу за всё! Вокруг стояли разрушенные и полуразрушенные дома, заросшие бурьяном огороды, на земле повсюду валялись остатки изгородей, возле домов разбросана битая и ломаная утварь, рваные автомобильные покрышки. Старые неухоженные сады, в которых стояли деревья с сухими ветвями, окружали многие дома. Возле некоторых домов садов не было вовсе, ни одного деревца или кустика. Песчаные немощёные улицы светлыми ветвями расходились среди чёрных развалин.

Одни дома были просторными, срубленными добротно, в их постройке была видна крепкая хозяйская рука, другие же, маленькие и низкие, были сделаны кое-как, неумело, из подручных материалов, иногда обмазаны плохой и уже обвалившейся глиной. Позже я узнал причину такого разделения. Начало посёлка Походив по центру посёлка час-другой, я не смог обнаружить никаких следов лагеря, лагерных работ. Конечно, я отлично понимал, что здесь не будет такого, как на Кодаре БАМгде остатки лагерных поселений до сих пор встречаются в виде торчащих по углам зоны караульных вышек, столбов с колючей проволокой, бараков с нарами, каменных зданий ШИЗо с решётками на окнах, входов в шахты, остатков промприборов и.

Но всё же надеялся увидеть хоть какие-то следы лагерной жизни — и не находил. Остатки лагеря мне были нужны не сами по себе, а в качестве отправной точки для поиска места захоронения заключённых, которое хотя бы примерно я хотел установить. Некоторые дома поддерживались охотниками и рыбаками, сезонно приезжающими.

Стёкла и двери в них были в целости и сохранности, на окнах иногда встречались ставни, на дверях — замки. Во дворах таких домов стояли разнообразные коптильно-варочные приспособления: Почти повсеместно рядом с коптильнями и очагами я встречал добротно сделанные лотки для катания ягод, иногда довольно длинные. Залезая на завалинки и заглядывая в окна таких домов, наблюдал там нехитрый скарб, разнокалиберную посуду, простецкую мебель, нары на несколько человек.

Валерий Брюсов. Стихи (Даниил Серебряный) / Стихи.ру

Трава вокруг таких домов была выкошена, в дровниках лежали дрова, в сараях — кое-какой сельский инвентарь. Но людей я не встретил нигде. Я зашёл в один небольшой, но неплохо сохранившийся домик, дверь в который была открыта. На удивление, внутри хорошо сохранилась жилая обстановка, там и сейчас вполне можно было жить, приведя жилище в порядок. Железная кровать с матрасом, комод, стол с двумя стульями, самодельный платяной шкаф, кухонный угол, печка.

Топка печки была забита всяким хламом: Только кто здесь жить захочет? Вот вчера, если бы я наткнулся на этот дом, стал бы ночевать?

Не знаю, без печки в морозную ночь было бы холодно. Я открыл верхний ящик комода и обнаружил там множество документов. Все документы принадлежали одной женщине, хозяйке дома, для полноты картины не хватало только паспорта. Странно, что всё это сохранилось. Я перебирал различные справки и корочки, читал открытки и короткие письма, и передо мной мысленно проходил простой, трагический и бессмысленный путь одинокой советской женщины.

Жила-была девочка в городке N, жила с мамой-папой дома, была октябрёнком-пионером-комсомольцем, училась в школе, потом пошла работать на предприятие в родном городе.

Об этом мне рассказали свидетельство о рождении, комсомольский и профсоюзный билеты, пропуск на предприятие. Потом вышла замуж, родила дочку, жизнь шла своим чередом. Об этом сказали свидетельство о браке, фотографии с молодым мужчиной и девочкой.

Что случилось дальше, а главное — почему, неизвестно, да и содержание статьи УК РСФСР, указанной в справке, мне ничего не говорило, но факт есть факт — молодая женщина оказалась в местах лишения свободы. Как попала в Фосфоритный, непонятно, но остаток её жизни прошёл в этом домишке, среди лесов и болот Верхнекамья. Верно, и похоронена она где-то тут, на местном кладбище. Поздравительные открытки от дочери, от каких-то неизвестных женщин, несколько фотографий уже здесь, в Фосфоритном, в коллективе работниц, с граблями на уборке сена, расчётная книжка, ещё какие-то справки и документы — вот и всё, что осталось от человека.

С одной из фотографий на меня смотрела небольшая худая женщина с усталым морщинистым лицом — в летнем халате, косынке на голове и тапках на босу ногу она стояла возле окна своего дома, сцепив на фартуке кисти узловатых натруженных рук. Достаточно долго я ходил по посёлку, и короткий осенний день стал клонился к закату, пора было возвращаться домой. Я не обедал, и чувство голода давало о себе знать. Толик сегодня обещал собирать ягоду не до темноты, чтобы успеть прокатать на лотке вчерашний и сегодняшний сбор.

Нежданные гости Не успел я запалить розжиг в печке, как вернулись Толик с Анютой. Сегодня они не устали, были веселы и разговорчивы.

Нет, почти весь посёлок обошёл, а у вас как дела? Норму взяли, но это не сбор. Надо на Дымное болото идти, там хоть и стрёмно, но ягоды валом. Ты был на нём? Анюта вынесла из дома рулон какой-то ткани, развернула и стала укладывать в жёлоб. Лучшее дело для ягод. Лоток представлял собой двухметровый деревянный жёлоб на ножках, сколоченный из досок, верхний край которого был чуть ниже пояса, а нижний — в трёх вершках от земли. Анюта принесла вёдра и короба с ягодами, поставила у начала лотка, а под нижний край — оцинкованный таз.

Дно жёлоба выстлали длинными кусками шинельного сукна и начали катать. Толик сверху сыпал ягоды, Анюта быстро и ловко перебирала их в жёлобе, выбрасывая лишнее. Через некоторое время они останавливались, брали полосу сукна за края, вытряхивали приставший к ней мусор и укладывали обратно в лоток. За час ребята перекатали всю собранную за два дня клюкву. Он притащил из-под навеса синюю пластиковую бочку на литров и пересыпал туда всю собранную клюкву.

Станция Фосфоритная

Получилось три четверти бочки. Поможешь до поезда дотащить? А как же ты раньше-то один таскал? А потом уже с перекупщиком поднимали в тамбур. Я тут не один такой, увидишь. Повылезают из леса людишки. На улице стало смеркаться и повеяло морозцем. Мы зашли в дом. Печка протопилась хорошо, в единственной комнате было тепло и уютно. Анюта что-то стряпала в кухонном углу, я сидел на кровати, припоминая всё, что увидел за день. Живут они вместе… — Где живут-то?

Клюква — Ну, тогда берите мои консервы, чтобы их угостить, — я встал с кровати и, видя, что никто консервы не берёт, достал из ножен нож, вскрыл обе банки и поставил на стол. Анюта отварила макароны, и рыба в томатном соусе как нельзя лучше пошла к. Порезала хлеб и лук, поджарила на сковородке грибы.

Скоро в дверь постучали. Дверь отворилась, и в дом вошли двое. Один — среднего роста и среднего же возраста, лет на 30—35, чернявый, недобро улыбающийся, с блатной речью и такими же ужимками — был, как я понял, Лешим.

Второй, маленький и востроносый, как воробей, дёрганый, суетливый, беспрестанно матерящийся к месту и не к месту, с нечистой кожей и нестриженными волосами. Почему его прозвали Щербатым, скоро стало понятно. При разговоре он сильно шепелявил, потому что верхние резцы у него были сломаны в результате травмы, и от них торчали короткие пеньки. Гости обменялись с хозяевами приветствиями, сыпанули блатными шутками и присказками.

Разговор шёл исключительно на блатной фене, с обилием нецензурных слов. Я исподволь посматривал на Анюту, мне было интересно, как она переносит это, но она была внешне совершенно спокойна, при том, что сама этих слов никогда не употребляла. Сели за стол, Анюта положила в тарелки макароны, посыпала перцем, разложила всем поровну рыбные консервы, поставила тарелку с нарезанными кусками хлеба и дольками репчатого лука.

Принесла с печки горячую сковороду жареных маслят. Потом пили очень крепкий чёрный чай с сахаром и сухарями. После чая, разомлев, народ развалился на стульях. Леший достал зубами из пачки сигарету и стал шарить по карманам в поисках спичек. Как только они вернулись, Леший прямо из дверей крикнул: Кто хочет мягко спать и сладко есть, прошу меня напротив сесть! Они настаивали, я отказывался, это было долго и нудно. В итоге сели без меня, вчетвером.