Ипполит сделал вид что это имя ему знакомо

Священномученик Ипполи́т Красновский, пресвитер

с Ипполитом, в искренности самопожертвования - с Алькестой {Это имя, как и тяжелых испытаний помогала ему сохранять убеждение в устойчивости и .. человека сделал возможным и такое достижение афинской трагедии, . нарушению общепринятых нравственных норм, было знакомо греческой. Ипполит помочил свои губы в чашке чаю, поданной ему Верой Лебедевой, Он услышал свое имя, Ипполит говорил про него. на каждом слове, так что все это, вместе с его чахоточным видом и с странным, сверкающим, . Сделала же она так, что единственное существо, которое признали на земле. К летию со дня рождения архимандрита Ипполита (Халина) Батюшка явил новый мир – это стало главным открытием моей жизни. . Старец говорил: «Молитесь святителю Николаю. Я ему молился всю жизнь. Вид храма Аланского Богоявленского женского монастыря .. Ваше имя.

Отец Ипполит сидит третий справа Удивительно, что при всех высоких духовных дарованиях отец Ипполит был прекрасным хозяйственником. Он в течение долгих лет восстанавливал Свято-Пантелеимоновский монастырь на Афоне и был его экономом. На родине поднял из руин 15 храмов Курской области. Он основал четыре монастыря и принимал участие в их строительстве.

Это два монастыря — Свято-Успенский мужской и Богоявленский женский — в Северной Осетии—Алании; Казанский женский в Курской митрополии и Воскресенский женский в Белгородской митрополии. Батюшка из руин восстановил Рыльский монастырь и основал около него пять скитов. Его духовный взор любовно обнимал всю Россию, батюшка понимал важность ее целостности Важно отметить, что у батюшки было масштабное, государственное мышление, чего порой не хватает современным политикам.

Его духовный взор любовно обнимал всю Россию, он понимал важность ее целостности. Об Алании он говорил, что ей необходимо быть в единстве с Россией. Это основные штрихи к портрету отца Ипполита.

Без них мы не поймем, кто же был с нами. А это — истинный ученик и посланник Христов. Масштаб его личности открывается с годами, мы до сих пор не осознали. И не только потому, что они земляки: Они были близки по духу и подвигам. Батюшка тоже был богородичным подвижником. Он 17 лет провел на Афоне в уделе Божией Матери. Богородица являлась ему и на Афоне, и в России. Прежде всего пророческое служение: Чтобы исполнить пророческое служение, Господь даровал батюшке дар уникальной прозорливости. Батюшка был и целителем — это редчайший дар Духа Святого.

Совершались они не только ради одержимых людей. Мы все, жившие в монастыре, присутствовали на этих отчитках. Подражая святителю Николаю, которого особо почитал, батюшка сам был скорым помощником. Я ему молился всю жизнь. Он слышал мысленные просьбы о помощи. Вот так и сказал в простоте. Каким было влияние отца Ипполита на православную жизнь вашей малой родины? И он впервые поведал мне волю Божией Матери в том, чтобы в Алании были монастыри: Это казалось невероятным, в то время в наших краях не было ни одного монастыря.

Он говорил, что только монастырями Алания спасется. Батюшка посвятил его Успению Божией Матери. Владыка Гедеон с радостью принял это благословение, он почитал старца и называл его святым человеком.

Аланский Свято-Успенский мужской монастырь находится в 50 километрах от Владикавказа в живописном Куртатинском ущелье. Это самый высокогорный монастырь России.

Позже был основан второй — Аланский Богоявленский женский монастырь. Старец с точностью определил места основания обителей, не побывав там ни разу. Его возглавила духовная дочь старца Наталья Федоровна Носова.

Аланский Свято-Успенский монастырь Аланы — предки осетин, они восприняли христианство от Византии в начале X века. Старец Ипполит на расстоянии в полторы тысячи километров окормлял свою осетинскую паству. Это подвиг апостольского служения, сотворенный духом и молитвой.

Даже у апостолов такого не было, чтобы они просвещали землю, не побывав в. С середины х годов вся Осетия непрекращающимся огромным потоком ехала в никому не известный город Рыльск, чтобы получить благословение и помощь отца Ипполита.

От бандитов до министров — все бывали. Осетины начали постепенно возвращаться к исконной вере своих предков — Православию. Через отца Ипполита люди открывали для себя Отца Небесного. Алания — маленькая страна, осетины — единственный древний христианский народ на Северном Кавказе. Это форпост на юге России; от положения в Алании зависит надежность ее южных рубежей. Алания должна превратиться в духовную твердыню, а фундамент этой крепости заложил архимандрит Ипполит.

Умирал — и ожил, пропадал — и нашелся — Расскажите, пожалуйста, о случаях прозорливости и чудотворений отца Ипполита. Это исцеления от многих страшных болезней, рака, СПИДа, наркомании. Но самое великое чудо, которое сотворил отец Ипполит, — это преображение человеческих душ, изменение уже сформировавшегося характера, когда человек вошел в зрелость.

Был наркоманом — стал семьянином, отцом. Умирал — и ожил, пропадал — и нашелся. Эти блудные дети Христовы тянулись со всех концов страны в Рыльский монастырь. Старец их встречал, обнимал своими натруженными руками и любовью. Тельца упитанного предлагал в пищу и приводил в Церковь. Вид храма Аланского Богоявленского женского монастыря Однажды к батюшке подошла послушница-осетинка и попросила: Сказала и сама забыла.

Через несколько месяцев приходит телеграмма о том, что ее мать в тяжелом состоянии. Она подходит к старцу, а он, не видя телеграммы, говорит: Когда эта послушница приехала на родину, то мать со слезами на глазах попросила у нее прощение за все годы унижений и оскорблений, которые пришлось дочери претерпеть от. На смертном одре Уарди говорила своим родственникам: В моей жизни был подобный случай. Во Владикавказе у меня была родственница, которая не доверяла священнослужителям.

Считала себя верующим человеком, но не соглашалась ни исповедоваться, ни причащаться, утверждая: Я подошел как-то к отцу Ипполиту и сказал: Как же она отойдет ко Господу? Через полгода приезжаю в Осетию и узнаю, что Тамара при смерти. Прихожу к ней в дом, у нее левая часть тела парализована, а правой рукой она постоянно осеняет себя крестным знамением, чего не делала с юных лет. Она захотела пригласить священника. На мой взгляд, отец Ипполит имеет дерзновение пред Богом молиться, чтобы люди не умирали без покаяния и примирения с Церковью.

Он отправлял на луг потрудиться, говорил: И больные после этого послушания выздоравливали Был такой случай. Двое немцев, жителей ФРГ, приехали в монастырь на месяц.

Исполин духа

Оба были больны СПИДом. Батюшка благословил их посещать ежедневно храм, отчитки и ходить на луг. А что такое луг? За Рыльским монастырем есть территория кв. И всех паломников отец Ипполит отправлял на луг потрудиться: По этим местам проходил на поклонение киевским святыням Серафим Саровский и останавливался в нашем монастыре.

Отец Ипполит постоянно молился на лугу и на целебных источниках. Еще до революции неоднократно были зафиксированы явления святителя Николая на источнике, освященном в его честь. Немецкие паломники выполнили батюшкино благословение, и больше ничего — вот и вся терапия. Возвратившись в Германию, сдали повторные анализы: И потом из Германии пришло к нам письмо с просьбой наладить регулярные автобусные рейсы в наш монастырь.

Старец Ипполит с паломниками из Осетии У меня родственники живут в Москве. Вот и весь разговор. По возвращении в столицу она сдала повторный анализ на гистологию. Лечащий врач, держа в руках свежие результаты анализов, спросил ее: Молодой человек Игорь П. Он был худым, с язвами на теле. По благословению старца ходил на луг, был на отчитках. Трудиться он не. Через полгода анализы оказались чистыми по двум заболеваниям.

Кирилл, у него был СПИД, через полтора года выздоровел. Подобные чудеса происходят и. Сегодня рыльская братия собирает горы записок на могилке старца. Люди знают, что эти записки не остаются в земле. Старец принимает их и молитвенно предстоит пред Христом. Еще при жизни батюшки были случаи, когда люди даже не успевали дописать свою просьбу, отправить письмо в Рыльск, а уже получали помощь и проблемы разрешались.

Отец Ипполит не любил, когда люди жаловались и осуждали друг друга. Вспоминаются слова преподобного Антония Великогочто нет большего нечестия под небом, как если кто осуждает ближнего и превозносится над. Он сам никогда никого не осудил. В страшных грехах ему каялись люди. Вот один паломник приезжает, говорит громко, не стесняясь никого: Как-то отец Ипполит сказал: Как бы наши грехи ни были тяжелы — это капля в море Всепрощения Божия.

И из уст такого человека особенно убедительны были эти слова. Однажды батюшка спросил у паломника: Скорая помощь — Расскажите, пожалуйста, о посмертных чудесах старца. На девятый день после упокоения батюшки деревянный крест на его могиле обильно замироточил.

Благоуханное миро собирали в бутылочки. А на сороковой день сестры основанного отцом Ипполитом женского Казанского монастыря из села Большегнеушево ощущали благоухание, аромат, исходящий от могилки батюшки. Они взяли с собой земельку, и она у них в монастыре несколько дней еще благоухала.

Чудеса на могилке батюшки происходят постоянно. В Покровском скиту монастыря жил паломник из Ростова-на-Дону. Внешне нормальный, но внезапно началось беснование, он крушил все вокруг, нападал на скитоначальника, послушников, бил посуду. Его связали, чтобы довезти до монастыря. Зимой в одном свитере уложили на могилку батюшки.

Полчаса он пролежал, с тех пор никаких приступов. Памятник архимандриту Ипполиту на территории санатория Марьино дворцово-паркового комплекса бывшего имения Барятинских. Клыков Недалеко от монастыря расположен санаторий Управления делами администрации Президента России — Марьино.

На его территории поставлен первый памятник отцу Ипполиту работы известного российского скульптора Вячеслава Клыкова. Вячеслав Михайлович глубоко почитал старца Ипполита, называл его великим человеком.

Он создал надгробное распятие на могилке старца и свою последнюю работу — теплый памятник отцу Ипполиту. Нам известно несколько случаев исцелений от неизлечимых недугов после молитвы перед этим памятником.

Сейчас даже через фотографию батюшки люди получают скорую помощь. Уже много лет я сопровождаю паломнические группы на Святой Земле. Среди них — богомольцы из русского Никольского храма во Флоренции. Заключенный в году между Афинами и Спартой пятидесятилетний мир оказался непрочным, ибо каждая сторона искала повода ущемить как-нибудь интересы недавнего противника.

Сторонники решительных действий в Афинах вынашивали идею грандиозной экспедиции в Сицилию, где Спарта издавна пользовалась значительным влиянием, и это предприятие увлекало своим размахом даже более мирно настроенные слои афинских граждан. В этих условиях трагедия "Троянки" прозвучала как смелый вызов военной пропаганде, так как с исключительной силой показала бедствия и страдания, не только выпадающие на долю побежденных особенно осиротевших матерей и женно и ожидающие в недалеком будущем победителей: Троянская война, служившая обычно для общественной мысли в Афинах символом справедливого возмездия "варварам" за попрание священных норм гостеприимства, теряет в глазах Еврипида всякий смысл и обоснование.

Под тем же углом зрения предстает в трагедии "Финикиянки" легендарная оборона Фив от нападения семерых вождей. Доеврипидовская трагедия была, по-видимому, довольно единодушна в изображении сыновей Эдипа, оспаривавших между собой право на царский трон в Фивах: Эта ситуация составляет предпосылку трагического конфликта и в Софокловой "Антигоне", где Этеоклу устраивают почетные похороны, а Полинику отказывают в погребении.

В "Финикиянках" с Этеокла совлечен всякий ореол героизма: Его поведением руководит не патриотическая идея, не долг защитника родины, а неограниченное честолюбие, и в образе Этеокла несомненно полемическое разоблачение крайнего индивидуализма, откровенно проявлявшегося в Афинах последних десятилетий V века и породившего софистическую теорию "права сильного".

Сложнее обстоит дело с трагедией "Ифигения в Авлиде", поставленной в Афинах уже после смерти Еврипида. С одной стороны, она завершает ту героико-патриотическую линию, начало которой было положено в аттической трагедии Эсхилом и которая нашла продолжение в творчестве самого Еврипида: Макария в "Гераклидах", афинская царевна в не дошедшем до нас "Эрехтее", Менекей в "Финикиянках" добровольно приносили себя в жертву ради спасения отчизны, как делает это в последней еврипидовской трагедии юная Ифигения.

Если ее жизнь нужна всей Элладе для того, чтобы успехом увенчался поход против надменных "варваров" - троянцев, то дочь верховного полководца Агамемнона не откажется от своего долга: Разве ты меня носила для себя, а не для греков?

Иль, когда Эллада терпит, и без счета сотни сотен Их, мужей, встает, готовых весла взять, щитом закрыться И врага схватить за горло, а не дастся - пасть убитым, Мне одной, за жизнь цепляясь, им мешать?. Грек, цари, а варвар, гнися! Неприлично гнуться грекам Перед варваром на троне.

Исполин духа / vanessaparadis.info

Здесь - свобода, в Трое - рабство! И хотя в последние годы Пелопоннесской войны, когда и Афины и Спарта старались привлечь Персию на свою сторону, идея общеэллинской солидарности против "варваров" становилась неосуществимой мечтой, мы слышим в словах Ифигении то же противопоставление эллинской свободы восточному деспотизму, которым примечательны эсхиловские "Персы" и "Просительницы". С другой стороны, патриотический подвиг Ифигении осуществляется отнюдь не в героической обстановке и представляется скорее неожиданным, чем закономерным следствием сложившихся обстоятельств.

В самом деле, эсхиловский Агамемнон в "Орестее"волею Зевса призванный быть мстителем за поруганный дом и брачное ложе Менелая, вынужден выбирать между чувствами отца и долгом полководца, возглавившего эллинскую армию, и выбор этот носит воистину трагический характер. Агамемнон у Еврипида изображен тщеславным карьеристом, не жалевшим усилий, чтобы добиться избрания на пост верховного командующего, и в угаре первой славы решившимся принести в жертву собственную дочь.

Только послав за Ифигенией в Аргос гонца с лживым известием о готовящемся бракосочетании ее с Ахиллом, он понимает, какую низость он совершил и насколько бессмысленно жертвовать родной дочерью ради того, чтобы возвратить Менелаю его распутную супругу Елену.

В то же время Агамемнон страшится ахейского войска, которое в стремлении к завоеванию Трои не остановится перед разорением Аргоса и убийством самого царя, если последний откажется выдать дочь на заклание. Лишено всяких признаков благородства и поведение Менелая, демагогически апеллирующего к патриотическому долгу, поскольку в жертву должна быть принесена не его дочь. Наконец, сцена приезда Клитемнестры с Ифигенией в ахейский стан напоминает эпизод из жизни заурядной горожанки, едущей с семьей на свидание к мужу, оторванному делами от дома, - все это, вместе взятое, создает обстановку подлинной "мещанской драмы", совершенно не соответствующую героическому порыву в душе Ифигении.

Для современного зрителя переход Ифигении от страха перед ранней смертью к готовности добровольно принести себя в жертву родине составляет едва ли не самую волнующую черту ее образа; между тем Аристотель считал ее характер непоследовательным, "так как горюющая Ифигения нисколько не походит на ту, которая является впоследствии" "Поэтика", гл.

Ясно, что к понятию "характера" Аристотель подходил с точки зрения классической, то есть эсхиловской и главным образом софокловской трагедии: Поведение Ифигении во второй половине трагедии, конечно, никак не вытекает из ее девической "природы", и Еврипид не пытается показать, как в ней произошла подобная перемена, - его интересует самая возможность внутренней борьбы в человеке.

Но отказ от изображения людей, цельных в совокупности своих нравственных свойств, знаменует принципиальный отход от эстетических норм классической трагедии, и образ Ифигении является только одним из многочисленных примеров этого в творчестве Еврипида.

Основу использованного в ней сказания составляет старинное представление о гневе бога, раздраженного непочтительностью смертного: Поскольку, однако, Адмет в свое время был хорошим хозяином для отданного ему в услужение Аполлона, благородный бог сумел уговорить непреклонных Мойр, ткущих нить человеческой жизни, чтобы они согласились принять в обитель мертвых любого другого смертного, который проявит готовность пожертвовать собой вместо Адмета.

И вот наступил момент, когда Адмету пришлось искать себе замену перед лицом смерти, и таким верным другом оказалась его жена Алькеста. Наверное, в трагедии, написанной на эту тему в последние десятилетия его творческого пути, Еврипид заставил бы своих зрителей задуматься над нравственными качествами богов, то столь жестоко карающих смертного за незначительную оплошность, то делающих человеческую жизнь предметом беззастенчивого торга.

В "Алькесте", напротив, поэт ни словом не касается "вины" Адмета перед Артемидой, равно как и не ставит перед собой вопроса о мотивах, побудивших Алькесту расстаться с жизнью и принести себя в жертву мужу и семье. Тем более не нуждались в такой мотивировке афинские зрители: К тому же Алькесте без труда удавалось заручиться обещанием Адмета не вступать в новый брак и не оставлять детей на произвол злой мачехи сказочные мачехи, как известно, всегда злые, и у Еврипида был целый ряд не сохранившихся целиком трагедий, где мачехи под разными предлогами готовы были извести своих пасынков, - "Эгей", "Ино", "Фрикс".

Поэтому и Адмет и Алькеста появляются на орхестре с уже готовым, заранее сложившимся решением, подобно Софокловой Антигоне, которую зрители увидели, кстати говоря, всего за четыре года до "Алькесты". Трагизм "Алькесты" еще целиком укладывается в классический "трагизм ситуации", данной мифом, и драматург призван показать, как в такой ситуации раскрываются нравственные качества его героев. В выполнении этой задачи Еврипид следует, в общем, традициям Софокла: Нормативному характеру образа соответствует и очевидное стремление Еврипида избежать изображения чисто индивидуальных, интимных чувств Алькесты к Адмету; она приносит себя в жертву не ради этого супруга, а ради мужа и отца своих детей вообще, ибо так велит ей поступить ее долг идеальной жены.

Но и в Адмете неправильно было бы видеть бездушного эгоиста, хладнокровно соглашающегося с гибелью любимого существа. Во-первых, как мы уже говорили, позиция Адмета не только заранее дана мифом, но и вытекает из представления древних греков о преобладающей роли в семье мужчины, и тем более царя, по сравнению с ролью женщины. Во-вторых, несомненно привлекательной чертой Адмета является его гостеприимство: Таким образом, и в его фигуре несомненны черты нормативной характеристики, сближающие героев этой трагедии с персонажами Софокла, - с той, однако, существенной разницей, что развитие действия в "Алькесте" в конечном счете ставит зрителя перед вопросом немыслимым в трагедии Софокла!

Эдип, если бы ему пришлось еще раз с самого начала выяснять все обстоятельства своих непредумышленных преступлений, без колебаний снова прошел бы весь путь, ведущий к истине; Неоптолем, как бы ни сложилась его жизнь, никогда не откажется от следования заветам чести.

Когда мы видим Адмета, возвращающегося с похорон жены, мы понимаем, что, будь она еще жива, он не согласился бы повторить все сначала: Нормативность мифологического идеала приходит в драме Еврипида в столкновение с истинным человеческим благородством, ставящим под сомнение нравственные ценности классической трагедии.

В "Алькесте" разрешение этому новому конфликту дает благодетельное вмешательство Геракла, но, прощаясь с вернувшейся к жизни Алькестой и с обрадованным Адметом, мы одновременно расстаемся с верой в существование раз и навсегда данных, для всех случаев жизни пригодных этических норм. В себе самом должен теперь искать человек нравственные критерии, определяющие его поведение.

Непреодолимые трудности, которые возникают при этом перед индивидуумом и приобретают воистину трагический характер, лучше всего раскрываются в борьбе противоречивых чувств, происходящей в душе таких еврипидовских героев, как Медея в одноименной трагедии и Федра "Ипполит". До тех пор, пока оскорбленная Медея вынашивает план мести Ясону, готовясь умертвить его самого, его невесту и будущего тестя, ее поведение вполне согласуется с традиционным представлением греков о женском "нраве": Точно так же независимый, неукротимый и до дерзости отважный нрав Медеи напоминает нам эсхиловскую Клитемнестру из "Орестеи", которая в ненасытной жажде мести без колебания наносит смертельные удары мужу и готова схватиться за оружие, чтобы вступить в поединок с собственным сыном.

В то же время между этими двумя фигурами греческой трагедии есть существенное различие: Клитемнестре незнакомы какие- либо колебания, она не отступает от однажды принятого решения, ее образ как бы вырублен из цельной каменной глыбы; Медее на пути к мести приходится вступить в мучительную борьбу с самою собой, когда вместо первоначального плана умертвить Ясона ей приходит в голову мысль убить собственных детей: Клитемнестра, убив Агамемнона, откровенно торжествует победу: Замысел убить собственных детей поражает Медею не менее сильно, чем ненавистного ей Ясона, и соединение в ее образе коварной мстительницы с несчастной матерью ставило перед Еврипидом совершенно новую художественную задачу, не имевшую прецедентов в античной драме.

Впрочем, и в этой трагедии, написанной за четверть века до "Ифигении в Авлиде", Еврипид не стремится показать, как возник у Медеи новый план мести. Хотя уже в прологе кормилица несколько раз выражает опасение за судьбу детей, сама Медея, появляясь перед хором коринфских женщин и вымаливая затем у царя Креонта суточную отсрочку для сборов в изгнание, вовсе не помышляет об убийстве своих сыновей. Мотив этот возникает неожиданно в монологе Медеи после ее встречи с бездетным афинским царем Эгеем, и зритель вправе предполагать, что именно горе остающегося без наследника Эгея внушило Медее мысль лишить Ясона продолжателей его рода.

Сама Медея этого не объясняет, и ее материнские чувства не играют на первых порах никакой роли; на вопрос хора: Смерть детей служит для Медеи в это время только одним из средств осуществления мести. Положение, однако, меняется, когда наступает время привести план в исполнение: Здесь, в центральном монологе героини, и раскрывается то новое, что внес Еврипид в античную трагедию: Материнские чувства борются в Медее с жаждой мести, и она четырежды меняет решение, пока окончательно сознает неизбежность гибели детей.

Греческая поэзия и до Еврипида не раз изображала своих героев в моменты размышления. Из эпоса достаточно вспомнить большой монолог Гектора в XXII книге "Илиады" или частые раздумья Одиссея о том, как повести себя при различных поворотах его долгой скитальческой жизни; в эсхиловских "Просительницах" размышление составляет едва ли не главное содержание образа Пеласга. Есть, однако, существенное различие между названными героями и еврипидовской Медеей.

Гомеровские вожди при любом стечении обстоятельств по- мнят о существовании постоянной этической нормы, определяющей их поведение: Эсхиловский Пеласг должен сделать выбор между двумя решениями, каждое из которых определит судьбу возглавляемого им государства. Внутренняя борьба в душе Медеи носит совершенно субъективный характер; изображаемый Еврипидом человек, находясь во власти своих чувств и мыслей, не пытается соотнести их с какими-либо объективно существующими нормами: Изображение противоречивых эмоций и глубины страданий, делающих Медею трагическим героем в совершенно новом для античности понимании этого слова, настолько увлекает Еврипида, что ради него драматург жертвует сюжетной "последовательностью" трагедии.

Так, при известии о приближении к ее дому разгневанных коринфян Медея уходит с окончательным решением убить детей - ведь лучше сделать это самой, чем отдать сыновей на растерзание взбешенной толпе.

Между тем перед взорами поспешно пришедшего Ясона Медея появляется на кровле дома в колеснице, запряженной крылатыми драконами, и с трупами сыновей у ног - если она с самого начала рассчитывала воспользоваться волшебной колесницей, то почему было не забрать детей живыми и не скрыться вместе с ними от неверного супруга и отца?

Подобным вопросом Еврипид не задавался - ему было важно изобразить душевную драму оскорбленной женщины, и своей цели он, несомненно, достиг. Но именно поэтому образ Медеи знаменует разрыв с традицией греческой трагедии, стремившейся к созданию цельного "нрава",- если бы ненависть к Ясону распространилась на прижитых с ним детей и Медея в жажде мести сравнялась бы с эсхиловской Клитемнестрой, афинскому зрителю было бы легче поверить в ее последовательность, хотя и труднее ее оправдать; но материнская любовь, звучащая в каждом слове Медеи в ее центральной сцене, показывает, что в глазах Еврипида она была не одержимой жаждой крови фурией, а страдающей женщиной, больше способной на крайние проявления мести, чем рядовая афинянка недаром Медея все же восточная колдунья, внучка бога солнца Гелиоса!

Любопытно, что безымянный античный комментатор "Медеи" правильно увидел в любви героини к детям противоречие ее "нраву", но, верный аристотелевскому учению о "последовательности" трагического персонажа, поставил это богатство образа не в заслугу, а в упрек драматургу. Пристальный интерес Еврипида к внутреннему миру человека сделал возможным и такое достижение афинской трагедии, как образ Федры в трагедии "Ипполит".

В "нраве" Федры, влюбившейся в своего пасынка, отвергнутой им и перед смертью оклеветавшей его, чтобы скрыть свой позор, нет той, с античной точки зрения, непоследовательности, которую древние критики ставили в вину Еврипиду в "Медее" или "Ифигении"; поведение Федры, чья неудовлетворенная страсть превратилась в ненависть к Ипполиту, находилось в русле античного представления о готовности отвергнутой влюбленной на любое злодейство.

В сравнительной фольклористике этот мотив известен как история библейского Иосифа Прекрасного, возникшая в том же Средиземноморском ареале, что и благородный образ Ипполита, а рядом с ним, в других, не полностью дошедших трагедиях Еврипида, также юных героев Беллерофонта "Сфенебея" или Пелея.

Им также приходилось расплачиваться за клевету оскорбленных отказом женщин, хотя всякий акт мести объяснялся в этом случае необоримой властью Афродиты, противиться которой не в состоянии ни смертные, ни боги. В "Ипполите", хотя Афродита и является виновницей запретного чувства, овладевшего Федрой, все внимание поэта устремлено на переживания влюбленной женщины.

Хор и кормилица напрасно пытаются объяснить недуг Федры воздействием Пана, Кибелы или других божеств, - источник ее страданий находится в ней самой, и Еврипид с великолепной психологической достоверностью изображает внутреннее состояние Федры: Таким образом, если ситуация, в которой у Еврипида оказывалась Федра, и поведение отвергнутой влюбленной не выходили за пределы традиционного античного представления о женском "нраве", то во внутреннем наполнении образа Федры мы снова встречаем необычность и новизну.

Эсхил видел в любви силу, обеспечивающую плодородие земли и сохранение человеческого рода, - ее действие представлялось "отцу трагедии" одним из проявлений всеобщего закона природы. Для софокловской Деяниры "Трахинянки" пробуждение в Геракле физического влечения к юной пленнице Иоле не является проблемой - оно объяснимо и даже естественно, и хотя Деянира прибегает к помощи приворотного зелья, чтобы вернуть себе любовь Геракла, "Трахинянки" отнюдь не являются трагедией отвергнутого чувства.

Еврипид изображает любовь чаще всего как страдание - потому ли, что она не находит ответа, потому ли, что она "греховна", так как нарушает семейные связи и нравственные нормы; в человеческом чувстве он видит не источник естественной и общественной гармонии, а причину разлада, противоречий и несчастий.

И в этом - еще одно свидетельство того, что вера в целесообразность мира, основанного на некоем нравственном законе, все больше вытесняется состраданием к одинокому, предоставленному игре собственных страстей человеку. Разумеется, и Эсхил и Софокл видели в мире много вольных или невольных проявлений зла; разорение Трои и вереница кровавых деяний в роду Атрея, невольные преступления Эдипа и мрачная доля его сыновей - только немногие примеры из этого ряда.

Но за страданиями отдельных людей, за жертвами и испытаниями Эсхил отчетливо различал конечную цель мироздания - торжество справедливости: В трагедии Софокла непосредственная причинная связь между поведением людей и высшей волей богов слабее, чем в мировоззрении Эсхила; тем не менее и у него нарушение существующих нравственных норм приводит к падению объективно виновного, даже если в его действиях отсутствует элемент субъективной вины: У Еврипида опять все иначе, и трагедия "Ипполит", на которой мы как раз остановились, дает этому первое подтверждение.

Хотя из двух главных героев этой драмы наше внимание привлекла сначала Федра, Ипполит, именем которого не случайно названа трагедия, играет в ней ничуть не меньшую роль. Самый образ главного героя содержит в себе зерно трагического конфликта, отчасти уже разработанного - лет за сорок с лишним до Еврипида - в эсхиловской трилогии о Данаидах.

Там дочери легендарного прародителя одного из греческих "колен" - Даная, принуждаемые к браку ненавистными им двоюродными братьями, переносили отвращение к своим кузенам на брачные отношения вообще и отказывались от утех любви, отдавая себя под покровительство вечно девственной богини Артемиды. Однако отречение девушек от супружества представляло в глазах Эсхила такое же нарушение естественного закона природы, как и понуждение их к насильственному браку. Поэтому в конечном итоге в трилогии торжествовала любовь одной супружеской пары, которую благословляла сама Афродита.

Если настойчиво сохраняемое девичество, хотя и имевшее среди греческих богов таких почитаемых защитниц, как Афина и Артемида, в конечном счете все же вступало в противоречие с природой, то вечная мужская невинность представлялась греку полной бессмыслицей и в биологическом, и в общественном плане: Существовала даже специальная формула, которая изрекалась отцом при вручении дочери будущему мужу: Неудивительно поэтому, что поклонение чистого юношиохотника Ипполита, любителя природы и мечтателя, девственной Артемиде и открытое презрение к Афродите, дарующей людям плотские утехи, вызывает предостережение со стороны его старого слуги: Впрочем, зритель уже слышал это от самой богини: Тесей, не зная всей правды, проклянет и погубит Ипполита, но и Федра, хоть не опозоренная молвой, тоже погибнет.

Некоторые исследователи склонны видеть в отказе Ипполита от союза с мачехой так называемую hybris - "трагическую вину", искони присущую смертным готовность идти наперекор воле богов. Однако в древнегреческом мышлении hybris непременно ассоциируется с нарушением неких нравственных норм, освященных теми же богами.

Покушение на святость супружеского ложа - да к тому же со стороны пасынка, чтущего своего отца,- несомненно, явилось бы проявлением той же hybris. Удовлетворив притязания мачехи, Ипполит, конечно, не совершил бы преступления перед Кипридой, подчиняющей себе все живое, и не впал бы перед ней в "трагическую вину", но он нарушил бы долг благородного человека, не допускающего даже мысли о вынужденном бесчестье.

Трагический конфликт в "Ипполите" проходит не между дозволенным или недозволенным, но естественным для молодых людей половым чувством. Он лежит в плоскости нравственных ориентиров. Федра могла бы не опасаться за жизнь, пока она таила свое чувство внутри; как только лукавое вмешательство кормилицы заставило ее открыть хору и тем самым Ипполиту страшный секрет, она оказалась подсудной общественному мнению.

Чтобы восстановить среди социального окружения репутацию благородной жены, у нее не остается другого выхода, кроме петли. Ипполит, напротив, отвечает только перед самим собой: Строит ли человек свое поведение с оглядкой на внешнюю оценку или соотносит его со своим внутренним нравственным долгом, ему не остается места в этом мире - таков неутешительный вывод из проблематики еврипидовского "Ипполита".

В трагедии он еще более усугубляется тем, что теряет всякий смысл божественное управление миром - очень древняя категория человеческого мышления, которая восходит к тем далеким временам, когда первобытный дикарь видел себя еще совершенно беззащитным перед лицом божественного гнева - непостижимых ему стихийных сил. Представление о гневе богов отчетливо сохраняется и в самом раннем памятнике греческой литературы - гомеровском эпосе, где едва ли не каждый мало-мальски заметный герой пользуется симпатией одних богов и должен опасаться гнева других, которых он успел чем-нибудь задеть.

При всем том, однако, редко какой-либо бог оставляет без помощи своего любимца, если знает, что ему угрожает опасность со стороны другого божества: Совсем иначе ведет себя еврипидовская Артемида: Почему же Артемида не вмешалась раньше, чтобы предотвратить ужасное бедствие?

Потому что среди богов не принято мешать друг другу в исполнении их планов,объясняет богиня. Воистину непривлекательны обе представительницы олимпийского пантеона: Напрасно старый слуга обращается к Афродите с просьбой быть снисходительной к юношеским заблуждениям Ипполита, ибо богам надлежит быть мудрее смертных,- мудрые боги, правившие в "Орестее" миром по закону справедливости, навсегда ушли из трагедии Еврипида, как ушли они из общественного сознания и этики афинян в первые же годы Пелопоннесской войны.

Самую мрачную роль играет божественное вмешательство в трагедии "Геракл". И здесь Еврипид небольшим изменением, внесенным в миф, существенно переместил акценты и создал трагедию сильного человека, незаслуженно испытывающего на себе капризное своеволие богов. По традиционной версии, Геракл, еще будучи молодым человеком, в припадке безумия убил своих малолетних детей; за это Зевс отдал его в услужение трусливому и ничтожному микенскому царю Еврисфею, для которого он и совершил свои знаменитые двенадцать подвигов.

У Еврипида последовательность изменена: Геракл представлен могучим богатырем, с честью вышедшим из последнего испытания. Радость от встречи с семьей тем сильнее, что Геракл буквально вырывает ее из рук смерти, которой грозит его жене и детям фиванский тиран Лик. Заметим попутно, что все мольбы Амфитриона - престарелого земного отца Геракла - к его небесному отцу Зевсу о спасении оставались бесплодными, и это давало Амфитриону повод для нелестных высказываний о Зевсе.

Так или иначе, возвращение Геракла кладет конец проискам Лика, и первая половина трагедии завершается радостной игрой героя с еще не оправившимися от испуга детьми.

Здесь, однако, в действии наступает резкий перелом, вызванный вмешательством Геры, ненавидящей Геракла. Это по ее приказу в дом Геракла проникает богиня безумия Лисса, помрачающая сознание героя; в припадке безумия, видя в жене и детях своих давнишних врагов, Геракл убивает их и начинает разрушать собственный дом; только появление его вечной благодетельницы Афины прекращает губительное помешательство Геракла: Частичное или временное расстройство рассудка человека, ведущее к совершению нечестивого деяния, нарушению общепринятых нравственных норм, было знакомо греческой литературе задолго до Еврипида, хотя и получало далеко не всегда одинаковое истолкование.

Гомеровский Агамемнон, оскорбивший в своей неумеренной гордости славнейшего героя - Ахилла, объяснял это впоследствии вмешательством богини Аты, персонификации "ослепления", вторгающегося извне в сознание человека. Эсхиловские герои - тот же Агамемнон, решающийся принести в жертву собственную дочь; Этеокл, готовый на братоубийственный поединок с Полиником,- оказываются способными на такой поступок только в состоянии исступленной одержимости, влекущей за собой помрачение рассудка, - однако без всякого божественного вмешательства извне.

Еврипид возвращается к "гомеровской" трактовке безумия не потому, что он не умеет изобразить состояние пораженного таким недугом человека. Рассказ вестника о поведении Геракла в состоянии сумасшествия, а также о его патологическом сне, равно как описание безумствующей Агавы или находящегося в состоянии тяжелой психической депрессии Ореста в более поздних трагедиях, показывают, что Еврипид успешно использовал в этой области наблюдения современной ему медицины, искавшей причины психических расстройств не вне человека, а в нем.

Если в разбираемой трагедии безумие Геракла вызывается именно злокозненным божественным вмешательством, то его назначение в художественном замысле Еврипида не вызывает сомнения: Эта мысль становится еще нагляднее при сравнении "Геракла" с Софокловым "Аяксом". Как известно, и там вмешательство Афины, помрачившей рассудок Аякса, приводит к трагическому исходу: Мысль о самоубийстве владеет и Гераклом, но при помощи Тесея, подоспевшего на выручку к другу, он ее преодолевает: Для героев Софокла объективный результат их действий снимал вопрос о субъективных причинах: Героев Еврипида страдание учит делать различие между собственной виной и вмешательством божества: К тому же такое решение бросает очень неблагоприятный отсвет на Геру, истинную виновницу страданий Геракла.

Боги, по чьей воле люди без всякой вины терпят такие страдания, недостойны называться богами - мысль, неоднократно высказываемая в различных трагедиях Еврипида и являющаяся прямым выражением его религиозного сомнения и скепсиса.

В оценку еврипидовского отношения к богам не вносит чего-либо принципи- ально нового и многократно обсуждавшаяся исследователями трагедия "Вакханки". Атмосфера дионисийского ритуала, с которой Еврипид мог ближе соприкоснуться в полуварварской Македонии, чем живя в Афинах, произвела, по-видимому, впечатление на поэта, отразившееся в этой трагедии.

Однако расстановка сил в "Вакханках" не отличается существенно от позиции действующих лиц, например в "Ипполите", хотя столкновение противоборствующих тенденций принимает в "Вакханках" значительно более острый характер. Ипполит не выражает действием своего отношения к Афродите; старый слуга только однажды мимоходом старается вразумить юношу, а Киприда не снисходит до непосредственного спора с.

В "Вакханках" сторону нового бога Диониса принимают престарелый Кадм и сам прорицатель Тиресий, тщетно пытающиеся в длинном споре привлечь на свою сторону Пенфея, который активно противодействует неведомой религии; и сам Дионис - правда, под видом лидийского пророка - вступает с Пенфеем в напряженный спор, стремясь разжечь в нем любопытство и тем самым подтолкнуть его к гибели.

Можно сказать, что чем настойчивее Пенфей сопротивляется признанию Диониса, тем оправданнее его поражение, - противники сталкиваются почти в открытой борьбе. Но не забудем, что на стороне бога такие средства, которыми Пенфей не располагает, что его гибель от рук исступленных вакханок во главе с его собственной матерью Агавой оборачивается страшным бедствием для ни в чем не повинной женщины, признававшей власть Диониса как Федра подчинилась власти Афродитыи что, наконец, в финале хоть он сохранился не полностью Дионис отвечал на упреки прозревшей Агавы в обычном для еврипидовских богов тоне, объясняя все происшедшее местью непризнанного божества.

Следовательно, и в этой трагедии Еврипид оставался на позициях религиозного скептицизма, характерных для всего его творчества. Переосмысление или даже переработка мифа, не говоря уже об использовании различных его версий, сами по себе не являются признаком новаторства Еврипида: Разница между Еврипидом и его предшественниками состоит в том, что для него миф перестал быть частью "священной истории" народа, каким он был для Эсхила и Софокла.

С понятием "священной истории" не надо связывать каких-либо мистических представлений; наоборот, в "классической" афинской трагедии миф освящал своим авторитетом вполне реальные общественные отношения и государственные институты.

Достаточно вспомнить эсхиловскую "Орестею", где второстепенный вариант мифа о суде над Орестом в Афинах послужил основой для произведения высочайшего патриотического пафоса именно благодаря тому, что в современных ему политических обстоятельствах Эсхил хотел видеть проявление божественной мудрости.

Можно назвать и другое произведение, хронологически завершающее вековую историю афинской трагедии, - "Эдипа в Колоне" Софокла, написанного девяностолетним старцем почти на исходе Пелопоннесской войны, когда Афины, пережив эпидемию чумы и сицилийскую катастрофу, были на грани полного разгрома; тем не менее какой чистотой чувства и верой в свои родные Афины наполнена эта трагедия поэта, все еще видящего залог благоденствия Афин в божественном покровительстве!

Да и само захоронение Эдипа на границе Аттики как гарантия вечной помощи просветленного героя приютившим его Афинам в годы, когда отношения с соседними Фивами сильно обострились, - не случайная деталь в трагедии, а убеждение ее автора в неизменной благости родных богов. Эта благочестивая вера, убеждение в конечной гармонии мироздания сменяются у Еврипида сомнениями и исканиями, и вот почему мифологическая традиция из объекта почитания становится предметом острой критики.

Ярхо - Драматургия Еврипида и конец античной героической трагедии

Исключение составляют здесь на первый взгляд "Гераклиды": Однако в конце этой трагедии по воле автора происходит неожиданное перемещение акцентов: Поведение ее явно не встречает одобрения у хора аттических граждан, в то время как Еврисфей, в недавнем прошлом их непримиримый враг, обещает, что его гробница будет вечно охранять аттическую землю от возможных набегов Гераклидов или их потомства!

Не вызывает сомнения, что здесь в прошлое снова проецируется современная политическая ситуация: Но столь же несомненно, что новшество, введенное Еврипидом в миф, разрушает художественную последовательность трагедии и первоначальную, достаточно мотивированную традицией, расстановку действующих лиц. Начинающееся разложение мифа как основы сюжета и первоисточника ситуаций, в которых должен раскрыться "нрав" персонажей, обращает на себя внимание также в "Андромахе", написанной в двадцатые годы.

Андромаха, ставшая после падения Трои пленницей и наложницей Неоптолема и вынужденная испытать в его отсутствие зловещий гнев своей госпожи Гермионы, выступает в трагедии не столько как униженная бедствиями рабыня, сколько как соперница и обличительница Гермионы и ее отца Менелая.

Сам Неоптолем, хоть и не входит в число действующих лиц трагедии, играет в ней заметную и притом опять же необычную роль: У Еврипида Неоптолем погибает в Дельфах, став жертвой необоснованного подозрения в ограблении храма и в результате заговора, организованного против него не кем иным, как Орестом, которому некогда была обещана в жены Гермиона.

Дело не только в том, что из обличительных речей Андромахи и пришедшего к ней на помощь Пелея, из поведения Менелая, Ореста и Гермионы снова вырисовывается недвусмысленная и остросовременная характеристика жестоких, коварных и в то же время трусливых спартанцев, - Еврипид видел в них врагов, напавших на его родные Афины, и антиспартанская тенденция "Андромахи" вполне объяснима в Афинах двадцатых годов.