Кираса железной шкуры со знаком орла

Роберт Джордан. Возрожденный Дракон

со знаком орла (Шанс: %); со знаком кита (Шанс: %); со знаком кита ( Шанс: %); со знаком кита (Шанс: %); со знаком кита (Шанс: %). Кираса Железной Шкуры Становится персональным при надевании Грудь Кольчуга Броня: знаком орла (шанс %) +(15 - 16) к . Железная форма для литья ружей- = К а л ы п ь. Бранно. О любом человеке. ленный из камаса (шкуры с голеней Косой камбал. б) Фогък Эпитет орла в народной хом строении) Что стены то, кач- поэзии Вылетает за Яросл ними Алекс Куйбыш., —^ 8 Bj ма/кный дсне/кныи знак д< о.

Гравюра года, выполнена по рисунку Мельхиора Лорка. На гравюре изображён турецкий всадник с асимметричным щитом, украшенным перьями. История появления крыльев у гусар хорошо прослеживается благодаря гравюрам и рисункам того времени. Сначала турецкие и балканские всадники украшали птичьими перьями свой асимметричный щит. Впрочем, литовские гусары консервативно продолжали крепить крылья к седлу, а не к кирасе.

Существуют также мнения, в том числе и современников, что крылья во время атаки издавали звук, пугавший лошадей противника, защищали от сабельных ударов сзади, а также мешали набрасыванию аркана [48].

Во время своего визита в Польшу в году папский легат Ипполито Альдобрандини утверждал, что крылья устрашают лошадей противника и защищают всадника от сабельных ударов.

Версия о защите от набрасывания аркана возникла в году и была предложена Т. Гравюра Георга Кристофа Эймарта [49]. Польские лошади, подаренные на коронацию Карлу XI. Утверждают, что шум тех крыльев пугает коней неприятеля и помогает разбитию его рядов [50]. В этом утверждении, по-видимому, есть смысл, хотя страх на лошадей противника очевидно наводили не только шелестящие перья, но и звериные шкуры, развевавшиеся за спинами атакующих гусар, и прапорцы на копьях, с особым шумом колыхавшиеся во встречных потоках воздуха.

Существует также версия, что крылья позволяли создать впечатление о большей численности и плотности строя. Так, в военном трактате — годов Станислав Ласский писал [52]: А с гетманской воли и заботы бывает, что иногда надо украсить рати, растянуть, одеть в перья, чтобы малый почёт казался большим. Все источники современников гусарии единодушны, что крылья были призваны запугать противника. Причём запугивание производилось не свистом, а скорее необычным видом. В конечном счёте крылья утратили свою пугающую роль и превратились в своего рода эмблему рода войск.

К концу XVII века перья стали рисовать даже на древках гусарских пик. Среди исследователей продолжаются споры о цели ношения крыльев, однако большинство считает, что крылья были скорее парадным, чем полезным боевым атрибутом [53].

При этом крылья не издавали никаких заметных звуков. Был слышен только топот копыт и бряцанье доспехов и оружия [48]. Одежда и упряжь[ править править код ] Товарищ гусарии. Шкура покрыта пятнистым рисунком, под леопарда. Нагрудник с кольчужными рукавами. Шлем с позолоченными височными пластинами и плюмажем. Тесные гусарские рейтузы с пуговицами по бокам.

В левой руке надзяк. На боку сабля-карабела с открытой гардой. Национальный музей в Познани. Товарищ был одет в высокие кожаные сапоги со шпорами. Седло употреблялось восточного типа, у богатых шляхтичей было отделано бархатомс подхвостными ремнями для улучшения опоры всаднику при копейном ударе.

То есть всего-навсего заполнить войском дрянное ведерко, удерживаемое чьими-то словами и угрозами. Чтобы вновь появилось государство Алмот, управляемое Детьми Света, которым не нужно было бы лицемерно поддерживать болвана-короля! Амадиция, и Алмот, и вечно колобродящий Тарабон.

Через пять лет мы бы правили и там столь же твердо, как и здесь, в Амадиции. А ты все отправил псу под хвост! Исчезла, наконец, с лица Карридина улыбка. И еще второго Дракона- самозванца! А Тарабон и Арад Доман? Они рычали друг на друга столько лет, что никто уже не ожидал завязавшейся между ними войны.

А милейшие Айз Седай? Обнаружили свой волчий норов после трех тысяч лет непрестанной лжи! Но и сегодня моя карта еще не бита! Приспешники Лжедракона не успеют объединиться, как я сам найду его логово и уничтожу самозванца. К нашей удаче, тарабонцы и доманийцы уже поистрепали друг другу воинскую прыть, я могу сбросить их отряды с Равнины Вполне вероятно, что уже в эту минуту я должен отдать тебя в руки собственных твоих Вопрошающих. Верховный Инквизитор не стал бы мне возражать.

Он так жаждет найти виновника несчастий, что я слышу скрежет его зубов. Ему, собственно, не в чем тебя обвинить, но стоит мне назвать твое имя - юлить он не станет. Несколько дней сплошных допросов - и ты подпишешь любое признание. Еще и умолять будешь, чтобы тебя называли Приспешником Тьмы. Не пройдет и недели, как тебя поведут к эшафоту. Опаловые бусинки пота блеснули на лбу Карридина. И ежели ему только угодно высказаться о ней, то я клянусь подчиниться его решению Его так и обдало волной мороза - до мурашек на коже, - как в тот момент битвы, когда знаешь: Не пристало властелину отдавать приказы палачам, но не раз узнавали о ком-то, что воин сей скончался внезапно, неожиданно и был наскоро оплакан да похоронен, да с той же внезапностью заменен на опустевшем посту кем-то, чьи идеи опасностью не грозили.

И лишь если появятся Айз Седай - не поддержать его, а противостоять ему, - тогда ты пустишь в ход свои "ножи при луне". У Карридина отвисла челюсть. Но он тут же окинул Найола известным своим оценивающим взглядом. Резать Айз Седай - мой долг, но Наблюдать, как упивается нашей кровью раздраконившийся паяц? Сейчас ему следовало, наверное, почуять воображением холод наемного ножа темноты.

Но глупо страшиться, когда ты уже вышел из засады. Ради достойного деяния можно стерпеть и святотатство. Избери самый простой способ.

Выпусти на городскую улицу бешеного льва. Горожане в панике, у них душа в пятки ушла. Вот тогда ты им спокойно сообщишь, что справишься со львом голыми руками.

А когда прикончишь зверя, прикажи подвесить его тушу на видном месте, да пусть его вешают сами горожане. Они станут хвалиться своим бесстрашием, а не обдумывать, что ты за птица но любому новому твоему приказу повинуются с радостью.

Ты так и начнешь командовать всем городом, а он станет твоим рабом, потому что спасти молодцов от чудовища смог только ты, командир до мозга костей. Твое же назначение - исполнять мои приказы, ибо ты дал присягу. Я желаю уже вечером узнать, что в сторону Равнины помчались на самых быстроногих конях наши гонцы. У меня нет сомнений: Инквизитору известно, из каких слов составить приказ, который никто не заподозрит в неисполнимости.

Если же тебе надо на кого-то устраивать набеги, то пожалуйста, но пусть жертвой станут тарабонцы или Домани. Но нельзя, чтобы они убили моего льва. И ни в коем случае, во имя Света, мы не будем вынуждать их к миру. Холодно блеснула улыбка Найола. Если этот Лжедракон умрет, без моего приказа, обрекающего его на смерть, или если его захватят тарвалонские колдуньи, то в таком случае и тебя однажды утром найдут с кинжалом в сердце.

Ты не переживешь меня ни на месяц и в том случае, если со мной произойдет несчастный случай или я умру просто от старости. Я дал клятву повиноваться вам! Когда дверь за ним была закрыта, Найол потер руки. Игральные кости покатились по столу, и какое очко они выкажут, едва закончат свой танец, никто предположить не в силах. И впрямь, похоже, приближается срок Последней Битвы. Нет, не она, Найол был уверен.

Ответный удар навсегда запятнал мужскую половину Истинного Источника и обратил мужчин Айз Седай в безумцев.

Так начался Разлом Мира. Но тем древним Айз Седай каждому в одиночку по силам были деяния, на которые не способны сегодня вместе и десяток тарвалонских колдуний. Заплаты, запечатавшие Темного, которые поставили те, древние, держатся до сих пор. Властелин представлял себе, как катятся к югу неудержимые орды кровожадных троллоков, вырвавшиеся из Великого Запустения, - как то было две тысячи лет. А во главе троллоков - Мурддраалы, Полулюди, и даже, вероятно, новые Повелители Ужаса в человеческом обличье, сотворенные из пресловутых Приспешников Тьмы.

Под их напором не устоит человечество, расколотое на вечно грызущиеся друг с другом государства. Но он, Пейдрон Найол, объединит все человечество под знаменем Детей Света. Вскочил Найол в мгновение ока, как только из-под знамени, висящего на стене, выскользнул костлявенький мужчина с огромным клювом на месте носа. Позади него в стене задвинулась панель, и флаг, распрямляя свои складки, уже болтался гардиной, как.

Но вовсе не для подслушивания моих приватных бесед с рыцарями! Приближаясь к Найолу, Ордейт изобразил церемоннейший из поклонов. Но в эту минуту я как раз домчался до твоих покоев, а слова твои услышал невольно.

Поверь уж мне хоть разок!. К лицу Ордейта была приклеена вечная полуулыбка-усмешка, она не исчезла и теперь, под взглядом Найола. Эта усмешка не покидала лицо Ордейта никогда, даже в те минуты, когда его никто не. Необычный сей неловкий недомерок достиг Амадиции месяц назад, в пору беспробудной зимы, облаченный в непристойное тряпье и едва не мертвый от холода.

С помощью своего хитроумного языка Ордейт пробил все караульные заслоны и был допущен к властелину Пейдрону Найолу. Оказалось, что недоростку известны неоценимые подробности событий на Мысе Томан, о которых не спешил сообщать Карридин в своих пространных и запутанных донесениях, забыл рассказать это и Байар, упустили и прочие доклады и слухи.

Имя коротыша было, разумеется, ненастоящим. Слово из Древнего Наречия "ордейт" означает "полынь". Найол, ясное дело, не упустил случая допросить нежданного наперсника о причине такой скрытности, но в ответ получил лишь вот что: Жизнь не щадила нас Осознать смысл сплетаемых временем арабесок помог Найолу именно.

Подсеменив к столу, Ордейт развернул один из рисунков. И чем шире он расправлял лист, тем более улыбка его походила на гримасу. Властитель по-прежнему пребывал в раздражении: Ну, разумеется, это Лжедракон, кто же еще! Кем же иначе ему быть! Ордейт рассыпался таким душераздирающим смехом, будто залаяла кусачая собачонка, усугубляя нервозность Найола. Порой властелину становилось ясно, что Ордейт - сумасшедший, быть может, наполовину.

Но, помешанный или нормальный, сей грибок останется мудрецом. Ордейт как бы одернул. Он словно вспомнил, что перед ним сам Лорд Капитан-Командор. О да, он мне известен. Родом он из Двуречья, из глуши Андора, и на пути Друга Тьмы он уже так близок к Тени, что сама душа твоя съежится от страха, едва узнав о малой доле его падения. Друзья Тьмы вновь являются к нам из одного и того же места. Впрочем, везде их достаточно Уж не Мэтрим ли Коутон это?

С тем они одногодки и ничуть не отстают от него на пути зла. Из Двуречья - лишь табак да шерсть. Сомневаюсь, есть ли иной край, живущие в котором люди более оторваны от остального мира. Но есть еще удаленные от городов скромные деревеньки, чужаки заглядывают в них редко Где, как не там, держать оплот Друзьям Тьмы?

Не слишком ли жадно бережешь ты свои секреты. Из рукава своего ты вытаскиваешь, как менестрель, все новые сюрпризы! В тот же миг Найол заметил, что рисунок в руках Ордейта помят и надорван.

Лицо человека с клювом вместо носа оставалось бесстрастным - за исключением вечной сардонической усмешки Ордейта, - руки же его конвульсивно теребили пергамент. Он выхватил у Ордейта портрет и расправил его со тщанием. Найол продолжал взирать на портрет, исполненный пастелью.

Ранд ал Тор из Двуречья. Сразу, как только сойдут снега. Карридин в это время брел по залам Цитадели, и выражение его лица заставляло воинов за милю обходить этого человека, хотя лишь немногие предпочитали искать пристанища в чертогах Вопрошающих, если уж по чести сказать.

Слуги, спешившие исполнить срочные поручения своих господ, старались схорониться от него за поворотом, а достойные мужи, чьи белые одеяния были украшены золотыми бантами, то есть знаками их высоких чинов, завидев лицо Карридина, сворачивали в боковые коридоры.

Распахнув двери своих покоев и захлопнув их за собой, Инквизитор не почувствовал обычного довольства. Не радовали его ни роскошные ковры из Тарабона и Тира, кипящие сочными красками орнаментов: Прежде Карридин гордился уже тем, что мастер из Лугарда отдал трудам над узорной резьбой целый год своей жизни. Но в ту минуту Инквизитор словно бы не видел своего достояния. Прибирается, видимо, в дальних комнатах.

Искры ярости сверкали во взоре Карридина, ему уже хотелось собственноручно, собственными проклятьями скрутить Шарбона в бараний рог. Но ярость его угасла, свернувшись пружиной, когда навстречу ему потянулся, блистая лукавой грациозностью удава, Мурддраал.

Сложением своим он походил на человека, только был гораздо выше любого рыцаря, но отличался от людей не только ростом. Мурддраал ходил так, что ни одеянья его, траурно мрачные, ни плащ не вторили его движениям, лишь оттеняли бледность его кожи, прозрачной, как у червя. Глаз на лице его не. И безглазый взгляд Мурддраала пронзил Карридина ужасом, как вверг в панику тысячи других воинов до.

В голосе его все еще потрескивал надрыв. Бескровные губы получеловека вывернула улыбка. Тщания Карридина пропадали понапрасну. Ему едва удалось оторвать взгляд от гладкого куска бледности, от лица-теста, и отвернуться. Но стоило показать Мурддраалу спину - и дрожь пронзила Карридина до самых костей. В зеркале на стене он видел все с остротой стереоскопической. Все, кроме фигуры Получеловека. Вместо Мурддраала в зеркале колебалось смутное пятно.

Но смотреть на это темно-бледное пятно было легче, чем встретить тот безглазый взгляд. Голос Карридина звучал едва слышимо: В самом сердце Цитадели Света. Если бы он отважился хотя бы и неслышно произнести уже приготовленные им слова, Карридин тотчас же попал бы под власть Руки Света. Услышав губительный для Инквизитора шепот, Карридина мог поразить на месте даже рядовой питомец Света. Карридин знал, что поблизости нет никого, кроме Мурддраала и запропастившегося Шарбона. Да куда же он делся, этот раб Шарбон Проклятье!

Хоть кого-нибудь чувствовать рядом с собой, чтобы не так впивался в тебя безглазый взор Получеловека, - потом можно будет убрать свидетеля, но сейчас так нужен хоть кто-нибудь! И все-таки у Карридина хватило духу прошелестеть: Мы с тобой заодно! Прибыть в Цитадель мне приказал Лорд Капитан - Командор Вот что должно быть твоей задачей! Как ты смеешь не подчиняться?! Карридин, собравшись с силами, заставил себя успокоиться. Взгляд Мурддраала вонзался в спину инквизитору, точно острие ножа.

Над некоторыми событиями я уже утратил контроль Посередине стола Мурддраал чертил рисунок, и царапающий звук терзал Карридину слух.

Крылатые гусары

Тонкими усиками из-под ногтей Получеловека выкручивались стружки. Ты поклялся служить Свету, но потом произнес абсолютно иные клятвы, им-то ты и останешься верен! Скользя взглядом вслед за царапинами на полированной столешнице, Карридин сглатывал свой страх.

Почему я обязан вдруг срочно убить его? Давно пора повесить тебя на твоем же языке, прихвостень Света! А не хочешь висеть - не утруждай меня вопросами. И не мечтай понять наш замысел.

Твой удел - повиноваться! Служить мне - как служит дрессированная шавка. Так что ходи на задних лапках и жди новых приказов, щенок! Гнев Карридина уже прогрыз себе путь сквозь заросли ужаса, и рука его потянулась к рукояти меча. Но клинка под плащом не было: Мурддраал прянул на него молниеносно, точно гадюка. Карридин задрожал в задохнувшемся своем вопле, ибо рука Мурддраала сжала ему запястье мертвой хваткой; кости у бедняги задребезжали, посылая вверх по руке волны смерти.

Но так и не вырвался у него вой; левой рукой Получеловек захлопнул ослушнику рот. Сначала от пола оторвались пятки обезвреженного Карридина, затем и пальцы его ног. Славный воин, схваченный Мурддраалом, болтался в воздухе, как выдернутый клешами гвоздь; он мог лишь хрипеть и бурлить изнутри.

Да не вздумай потом удрать от нас! Среди ваших чистеньких питомцев есть и такие, что сразу же мне донесут, если ты свернешь с нашей дороги. Пусть этот урок подбодрит тебя и добавит смелости. И ты не узнаешь, кого я приказал насадить на острие, пока мой избранник не сдохнет, воя по- собачьи. А в следующем месяце я проколю своей сталью еще одного из ваших. А там и третьего, четвертого. Теперь ты все усвоил? Подвешенный над полом Карридин едва сумел жалобно что-то простонать. Ему казалось, что его шея, изогнутая безликим чудовищем, вот-вот разорвется.

Мурддраал швырнул Карридина через зал, и военачальник треснулся о самую дальнюю стену и соскользнул на ковер почти без чувств. Он простерся ниц, пытаясь вдохнуть воздух. Но не услышал ответа. Скривив лицо от боли у себя в шее, он огляделся. Кроме Карридина, в зале никого не. Древняя пословица вспомнилась ему: В груди Карридина зарождался рев ярости. Осыпая проклятиями толчки боли, идущие от запястья, рыцарь поднялся на ноги. Дверь распахнулась, и в зал вкатил свое брюхо Шарбон с корзиной в руках.

Он замер, уставившись на Карридина. Уж вы простите мне отлучку, хозяин, я ходил покупать фрукты для вас Неповрежденной своею левой рукой Карридин выбил из рук Шарбона нелепую корзинку, пустив убогие зимние яблочки раскатываться по коврам на полу, и наотмашь, тыльной стороной ладони, отвесил слуге по физиономии звонкую оплеуху.

Мне нужно написать новые приказы! Но какие приказы, Какие. Не чуя под собой ног, колобок Шарбон катался по залу, поспешая исполнить указания хозяина.

Кираса Железной Шкуры

Карридин же не мог оторвать взгляд от рубцов и линий на полированной столешнице, не в силах унять сковывающий его страх. И будет пред ним множество путей, и никому не дано знать его имя, ибо рожден будет он среди нас многажды, во многих обличьях, как был он рожден прежде и как всегда будет, и так бесконечно. Пришествие его подобно будет лемеху плуга, взрезающего пашню, переворачивающему жизни наши, снимая нас с мест, где покоились мы в забвении и безмолвии.

Разрушающий узы; кующий цепи. Созидающий будущее; размывающий предначертанность рока. Правой Руки Королевы Алморен. Ожидание Колесо Времени свершает свои круги, наступает новая эпоха, а прежняя уходит, оставляя в памяти людей свои деяния, из коих расцветают легенды.

Пришел срок - и на арену жизни выступила эпоха, которую одни называли Третьей, другие - давнишней, но возродившейся, - тогда-то в Горах Тумана и разбушевался вихрь. Нельзя именовать эту бурю началом чего-то инако живущего. Колесо Времени, замыкая круги, не ведает, где начало и где конец одного круга. Но в ту пору и впрямь родилось новое. У подножия гор, на просторах долин, голубых в тумане утра, ветер пустился в разгул. На долах, где шумели вечнозеленые леса, он блуждал и слабел, но другие пустоши, еще голые, лишь собирались породить зелень трав и дикие гвоздики.

Долгим воем ветер оплакивал погребенные песками руины, памятники неизвестно кому, забытые людьми так же, как их творцы. Буран стонал на перевалах, в расщелинах между скалами, убеленными снегом, не таявшим. Плотные облака прилипали к вершинам гор, такие же белые, как снег, и сливались с возвышенностью. В предгорьях зима миновала или уже уходила, но здесь, на высотах, она будто вцепилась в каждый камень, обшивая вершины белыми заплатами.

Вечнозеленые деревья и кустарники уже не боялись обнажить иголки, листочки, а у обычных деревьев-простаков ветви оставались голыми, они чернели на фоне скал и спящей почвы. И не было слышно голосов - лишь дуновение ледяного ветра над снегами и камнем. Вся земля, казалось, чего-то ожидает.

Что-то должно взять ее за живое, вернуть к жизни Перрин Айбара завел своего коня в чащу кустов болотного мирта и сосен и привязал узду к стволу. Он повел плечами и поплотнее закутался в плащ, подбитый изнутри мехом, - настолько уютно, как привык устраиваться воин, таскающий на поясе топор с лезвием- полумесяцем, не выпуская из рук длинный лук.

В тот самый день, когда выковал мастер Лухан сей добрый топор с вечно холодной сталью, Перрин ему качал мехи. А нынче в пути ветер вздувал плащ Перрина, отбрасывая с его головы капюшон, приглаживая лохматые кудри, и пронизывал воина насквозь, но Айбара только пошевеливал пальцами, согревая ноги, да поеживался, не покидая седла, и раздумывал он вовсе не о погоде. Не выпуская из виду пятерых своих спутников, он старался понять, донимает ли их холод. Ибо послан отряд был не для ожидания, но для чего-то большего.

Конь Перрина, по кличке Ходок, пофыркивал и задирал голову. Ходока, жеребца мышастой масти, с едва заметным серебряным блеском на шерсти, Айбара прозвал так за быстроногость, но в те минуты на дороге конь словно бы чувствовал раздраженность всадника, его нетерпение.

Устал я от бесконечного ожидания. Морейн держит нас всех, будто клещами. Да спалит тебя Свет. Ну когда же кончится это ожидание? Перрин бездумно потянул в себя воздух. Дорожный дух был смешан с лошадиным ароматом, но еще доносился запах людей, острого человеческого пота. Кролик едва успел дать петлю меж двух берез, всего мгновение назад, и страх вновь его подгонял, так что лиса- охотница не сумела догнать добычу. Но вдруг юноша сообразил, что делает, и одернул.

На таком ветру лучше б у меня нос заложило. Очень бы ему хотелось сейчас заполучить насморк. И я бы не позволил Морейн излечить меня от. Вдруг у него словно защекотало что-то в затылке. Но верить ощущениям не хотелось. И спутникам своим он ничего не сказал. С Перрином по дороге двигались по-прежнему пятеро всадников, короткие луки их были наготове, и все пятеро строго взирали на небосклон да на склоны гор, поросшие редким лесом.

Думалось, будто эти пятеро не чувствуют ветра, что раздувает их одежды, точно флаги. Над плечом каждого из них виднелась рукоять двуручного меча, продетого сквозь разрез в плаще. Глядя на их гладко выбритые головы с узлами волос на макушках, Перрину становилось еще холодней. Но для них, пятерых, нынешняя погода казалась обыкновенной, весенней.

На самой прочной наковальне мира из них выколотили всю чувствительность. Шайнарцы из Пограничных Земель славились твердостью, они жили на самом пороге Великого Запустения, где набеги троллоков могли повторяться чуть не каждую ночь, где даже купец или земледелец по-солдатски владели мечом и луком.

Но пятеро всадников были не пахарями, а солдатами чуть ли не с самого рождения. Нередко удивлялся Айбара тому, с каким уважением все пятеро воителей выслушивали его распоряжения, вполне признавая его командиром. Будто они полагали, что ему дано особое право, некое знание, для них закрытое.

Или, может быть, они - просто мои друзья? Ни один из пятерых не был столь высок ростом, как Перрин, и ни один не был так же крепок сложением. Годы работы подмастерьем в кузнице развили в нем неуемную силу, развернули плечи, сделав Перрина чуть ли не вдвое крупней всякого воина. Но шутки пятерых шайнарцев, проходившихся по поводу его юного возраста, заставили Айбара ежедневно брить себе щеки, чтобы спутники умолкли.

Шутки друзей все же нередко насмешливы. Ему бы очень не хотелось вновь стать мишенью для шуточек, чего не миновать, коли Перрин упомянет о своем ощущении.

Внезапно Перрин с растерянностью вспомнил, что на его наблюдательность спутники надеялись и в эту секунду. Он проверил, наготове ли стрела, наложенная на его длинный лук, и обратил взгляд вниз, на пространства долины: Земля ее была покрыта широкими и узкими полосами снега, последними следами зимы.

Деревья там, внизу, истерзанные ветрами, все еще тянулись к небу голыми, заледеневшими в мороз ветвями, но высились и вечнозеленые сосны, болотный мирт, ели и остролист.

А вдоль предгорий поднимались тенистые леса; на склонах гор, как и в оврагах долин, они могли дать укрытие любому, кто умел им воспользоваться. Но без крайней необходимости здесь в леса не ходили. Рудники были разбросаны в дальних южных краях, либо на севере края, еще дальше; местный же люд истово веровал, что на Горах Тумана каждого подстережет неудача, а потому не следует заходить в лес, коли возможно того избежать.

Глаза Перрина сверкали отполированным золотом Зуд вонзился ему в затылок. Нет, ни за что! Он мог бы отсечь это зудящее ощущение, но сосущее ожидание все равно не исчезло. Перрин будто балансировал на самом краю обрыва. Словно все замерло на грани. Перрин гадал, нет ли чего нежеланного в окружающих горах. Наверное, есть способ проверить. В таких краях, где человек появляется раз в сто лет, несомненно, раздолье волкам. Но прежде чем мысль о волках успела обрести форму, он безжалостно задавил.

Лучше быть в неведении. Лучше гадать, чем. Как бы мало шайнарцев ни было, но каждый день в округе разъезжали разведчики. Если бы тут что-то было, дозорные заметили. Моя кузница здесь, - сказал себе Перрин, - и здесь отбивать молотом поковку должен. А они пускай раздувают пламя у собственных наковален. Дальнозоркий Перрин Айбара первым заметил силуэт всадника, скачущего из Тарабона. Но и для него воин был разноцветным комком, который лошадь несла, петляя меж дерев, далеко-далеко, то открыто, то незаметно.

Он уже собрался оповестить о ней своих спутников - то была, верно, женщина, как и все прежние встреченные на этой дороге, - но Масима вдруг бросил хрипло: Перрин тут же окинул взглядом небо. Не более чем в сотне шагов справа над вершинами деревьев кружила ширококрылая птица. Такие хищники не брезгуют поднять с наста какую-нибудь дохлятину или слопать мышь; может, и эта просто вылетела за пропитанием, но Перрин не имел права допустить даже малейшей возможности, что их обнаружат.

Похоже, ворон пока не заметил отряд, но приближающийся всадник скоро окажется у птицы на виду. Едва Перрин увидел ворона, он вскинул лук, натянул тетиву - оперение стрелы к щеке, к уху, - и отпустил, все одним плавным движением. Юноша ухватил слухом хлопанье тетивы справа, свист стрелы слева, но следил, не отрываясь, за чернокрылым.

Едва стрела Перрина пронзила ворона, с неба обрушился густой дождь дегтярных перьев, а когда птица упала на землю, в воздухе промчались еще две стрелы. Луки пятерых бритоголовых были уже снова натянуты, шайнарцы всматривались в небеса: Говорил Перрин как бы сам с собой, но на сей раз Раган, самый молодой из шайнарцев, то есть старше Перрина лет на десять, неожиданно ему ответил, накладывая другую стрелу на свой короткий лук: Голос Рагана звучал с непредвзятой легкостью: У Перрина свело плечи, и его пронзила дрожь - но не от холода, - а в затылке у него кто-то бросил вызов надвигающейся на Айбара смерти.

В разных странах его именуют по-разному: Проклятие Душ или Терзатель Сердец, Повелитель Могилы или Владыка Сумерек, Отец Лжи или просто Темный, - все для того, чтобы не назвать его истинным именем, не привлечь к себе его внимания. Темному часто помогали вороны и вороны, а в городах - крысы. Из колчана за спиной Перрин вытянул еще одну стрелу; острие у стрелы было широким, ужасающе широким.

Не хотел бы я видеть рыцаря, в которого она вонзится! У шайнарцев были легкие доспехи, обычно скрытые под простыми куртками. Но перед сражением они облекали себя и своих коней в тяжелую броню. Шрам - треугольник на темной его щеке, искаженной усмешкой, - усиливал презрительный оскал его лица.

А коли первый твой выстрел не поразит его, враг намотает твои кишки себе на локоть! Ворон, уже убитый, был, видно, одиночкой. Масима открыл было рот, но По левой стороне лица, где глаз был вышиблен в бою, сквозил вниз длинный шрам, и лицо Уно казалось свирепым даже на шайнарский вкус. На пути по горным оврагам в эти осенние дни он постоянно прикрывал пустую глазницу шерстяной повязкой.

Намалеванный на ней хмурящийся глаз, свирепый, огненно-красный, отбрасывал, как пушинку, простецкий взгляд собеседника. Раган и Масима под взглядом его красного глаза потупились. Он отругал обоих еще и авансом, но едва повернул коня к Перрину Айбара, голос его стал мягче: Говорил он не столь официально, как стал бы обращаться к командиру, поставленному над Уно королем Шайнара или же Лордом Фал Дара, но все же умел дать понять Перрину, что готов исполнить любое его приказание.

Зная о зоркости Перрина, шайнарцы ее принимали просто как данность, как цвет его глаз, волос, кожи. Не зная и наполовину, как складывалась его судьба, они как должное принимали Перрина Айбара таким, каким он к ним пришел. А вернее - таким, каким они его представляли. Они, вероятно, одобряли все, что видели, и таким, как видели. Твердили, что мир постоянно меняется.

Что все подвержено вращению желаний и обновлению. Если же глаза у кого-то имеют некий невиданный прежде цвет, разве может сей факт иметь собственный смысл? Он указал направление рукой, и Уно тут же подался вперед, так и прицелившись прищуренным единственным глазом, а через минуту с сомнением покачал головой: Кто-то из пятерых согласился с ним и кивнул, бормоча что-то себе под нос. Уно бросил на них взгляд своего одинокого глаза, и они принялись заново изучать горы да небеса.

материалы для школьнико

Перрин неожиданно догадался, отчего далекая всадница разряжена столь пестро. На ней ярко-зеленая юбка выглядывала из-под огненно- алого плаща. Никто, кроме бродяг-Лудильщиков, по собственной воле не стал бы облачаться в наряды столь броских расцветок, а уж в таком причудливом сочетании - только. Очень разных женщин приходилось его отряду встречать на пути, а иногда сопровождать по горным тропам: Проводив женщину-нищенку, они вручили ей наполненный серебром кошелек, - да и многовато в него всыпали серебра, подумал Перрин, но промолчал.

Не мог он знать, что очень скоро гордая леди подарит им за подмогу кошелек, набитый доверху уже не серебром, а золотом. Женщины со всевозможных ступеней общества, все поодиночке, из Тарабона, из Гэалда-на, даже из Амадиции. Угораздило же теперь столкнуться с дамочкой из Туатаан.