Каким знаком помечают мертвых

Насущные вопросы по Red Dead Redemption 2 — Игры на DTF

Лит.: Уорнер У. Живые и мертвые. СПб. Символ состоит из двух компонентов: знака, или «метки» («внешне воспринимаемой Как отмечает Уорнер, «знаки помечают значения вещей», однако в роли «меток» значения могут. Однако если обычай захоронения мертвых и представляется Обычный знак траура в наше время — черный цвет, изредка белый (например, у негров потребность помечать определенным цветом предметы, людей и места. природе, самому себе. Символ состоит из двух компонентов: знака, или «мет - «Знаки помечают значения вещей»3, однако в роли меток значения выступа- ют не только знаки, 1 Уорнер У. Живые и мертвые. М., , с. 1. как наблюдаемого объекта: либо какой-то другой значимый объект, либо чув-.

Если выешь мне сердце, проглочу твою голову, тебе станет легче бежать и летать. Если меня уколешь, проткну булавкой своей волнистой шляпы. Если думаешь, что лгу, прикоснись ко мне, ущипни, дай свой язык.

Если сбежишь, закрою тебя в сортире, привяжу шелковой цепью к стояку над очком без крышки, и ты наконец учуешь дракона. Если предашь, отдам Жеструа, тот унесет тебя в своем мешке и оставит у барышень с корабля. Если закопаешь в песок, заставлю тебя исчезнуть, и жизнь твоя будет ужасной и долгой. Не играйте больше с этими детьми, а то они нервничают: Шагает по ракушкам, по губчатой почве. В Китае носит за спиной заступ.

Он так и не нашел тех пчел, что искал, и мешок его пуст. На какой же это камень возложил он свою книгу? Уж не съел ли ее, как делает кое-кто? Где тот дом, что он ищет? Почему он состриг волосы? Шагает Жеструа по китайской дороге и грезит, грезит на ходу, сжевав сладкое сморщенное яблоко, уже второе, вдосталь сладкое, с карбункулом в сердцевинке, уютно почивающим в компании скрученного в спираль и нежного на ощупь, слегка тошнотного червячка.

Убитые им дети вернулись к жизни и заметили, что отец исчез; они спалили его постель, сожгли одежду, выкурили его сигареты, выпили можжевеловку и подъели запасы снеди; те быстро подошли к концу. И они умерли от голода. Проходя мимо их дома, Жеструа наклонился к окну и увидел крыс, усеявших трупы.

Ну да он шел и грезил на ходу. Отморозив нос в самом начале зимы. Выщипав старые перья отца, я дул на мертвенно-бледную кожу, пока она не покраснела, покачивал его в гамаке из грубо размалеванной холстины, водил повсюду, куда ему хотелось, открывал одну за другой бессчетные двери необъятного дома: Я выгуливал его в саду, показывал слонов, боязливых львов-содомитов, лежащих кружком верблюдов, коз на крышах, лошадей и быков, Жеструа Доблестного, на корточках в поле, терпеливо внимавшего росту трав, опаленного солнцем Жеструа с шелковичными червями в волосах, в ожидании Престера с его паровозом, но все еще обязанного работать.

Я сажал его в сено, опускал в воду, клал на хвощи среди гиацинтов, так что он мог ласкать шеи диких гусей. Он смеялся, как никогда доселе, и тонкие белые волосы, венчавшие его череп, щекотали мне рот, старые забытые перья, он потирал руки, порождая множество искр, тех звезд, что пронизывают облака, и такой приятный запах кожи, он щупал щепотью отменное масло, с одобреньем высовывал язык, и тот виделся мне столь же красным и прытким, как в первый день.

Я показал ему змей в мешке, он погладил каждую по головке, и змеи, даже самые свирепые, позакрывали. Он смеялся, как никогда доселе. Уды обезьян свисали набок, во влагалищах гнездились вошки и птахи. Я не мыл его и не душил, я оставил ему зеленый комбинезон, который не сходился, и берет, возил его на тачке, сажал себе на плечи, на велосипеде был занят тем, что крутил педали, но в зеркальце видел его улыбку, я приторочил его веревками к багажнику, вывернул в яму, потерял по дороге, Жеструа заткнет ему рот.

Ее котик свалился в колодец. Девочка звала его, плакала взахлеб. Жеструа не мог перенести сладостный аромат ее рта, что привлекал и других пареньков. Она дрожала и разевала рот. Подобрались, заголив живот, трепещущие парнишки, приняли ее себе на колени и, пыхтя, внедрились, потом остались лежать вокруг, облизываясь и подлизываясь.

Завшивевший, шел Жеструа с мешком на спине, рубаха измарана, подбородок в крови, в волосах мусор. И подошел Жеструа к засыпанной снегом мызе. Утоптанный двор в курином и голубином помете, кое-где подмощенный сланцем, не замерз. На колоде недавно зарезали белого петуха, перья его вмерзли в иней.

Можешь, старый лев, спать спокойно: В каждой свисающей с крыши сосульке виднелся цветок тополя, пылкий черешок, обмакнувший в кровь свою серу. Жеструа, утоляя жажду, сосал их одну за.

На глаза попались ульи, как колпаки. Там, не иначе, жужжали пчелы, вылизывали свою матку. В амбаре, не иначе, свалены злаки, каждое зернышко расщеплено посередке, чтобы не выбился росток, чтобы не сгнило. Крысы и мыши переносят зерно к дырам в каменной кладке, воробьи глотают и преспокойно перетирают со своими собратьями, жируют и срут в закоулках, парни жарят на сковороде с длинным перцем, девушки жуют сырым, и их дыхание пахнет пивом, лопается зерно, взлетает на воздух, дети считают его, его пучат и плюют в небо, однорукий, зажав каждое зернышко между зубов, нанизывает, нижет без конца ожерелья, обматывает их вокруг тела, преподносит своей бабушке.

В бадейке молоко, которое никогда не сворачивается, потому что его уже выдул залпом один большой любитель. В колодце кот, он накануне слишком распелся, да еще и не прочь слямзить что попадя, он спрыгнул с крыши, он прыгал так хорошо, умел приземляться на самую жесткую почву, его кинули, а он не был летучим котом, вот и плавает теперь, плавает и коченеет.

Жеструа хотел его выудить, но холод берет свое, руки трясутся от стужи. На гумне пробилась травка, волы могут пощипывать ее из-под навоза, черные и зеленые цветочки, среди помета, грибы, серебряные бутоны, лютики, крохотный лужок, где блещут три тысячи листьев, под ними муравьи, нас на бегу донимают, шуршание и шелест, юные кроты, мокрицы в иссохшей грязи, сучки костей, летние веточки, с кожей и ворсинками сплюнутые ядрышки, нити, сплетенные с длинными волосами, которые она отбрасывала назад, в тумане и на закате, обрезанные и распущенные косы той, что, сидя у стремительного морского потока, выказывала позвонки своей спины и острый копчик, погруженный в песок как кремень или железный камень, синие, красные, желтые очертания, пятна, ящерицы, светлый пушок на хребте и крестце, по талии поясок, сорванный с пляжного флажка, владычица жары, изменчивого ветра, рогатой живности и поденок.

Телок кашлянул от удовольствия, рыжее пятно на рыжем пятне его матери, бурены под стать остальным. Жеструа ждал за низеньким пристенком, когда заснет желтый пес. Комья снега в черной навозной жиже, среди табачной харкотины и сблеванного кофе. Мызник мается без аппетита и сна, слуга отворяет над гумном слуховое окно, чтобы отлить на крышу. Жеструа перебрался через плетни, десятью эшелонами в ландшафте, прежде чем спрыгнуть на подернутую льдом лужу, лед треснул и раскололся, выпустив на свободу червонного карпа, тот подпрыгнул к небу и деревьям, трем кленам, главные ветви которых были до того влюблены друг в друга, что, едва покинув ствол, тут же воссоединялись, смешивались и переплетались, безнадежно спутывались, старые деревья, старые слоны, пожиратели детишек.

Перебравшись через эшелоны плетней, он подошел к овчарне, где похрапывал баран, мастодонт, грезя во сне о цветах смрадных и сладостных, вроде гладиолуса, чудовищно пахучий, брадатый и в шлеме.

Высосал мать и насытился. Улегся с дамочкой и ее детишками. Вошел в розовую плоть и алую вынул залупу. С сосками поиграл и яичками, лоб в лоб с самыми сильными. Внедрился в даму свою и когда она кровянила, и. У них появился малыш, ягненок под стать остальным, ему вставил три пальца, один с ноги. Никогда не спал на подстилке. Он был старшим братом в красных штанах, солома набилась ему в волосы, и волосы его, отрастая, кучерявились.

В жарком хлеву всего доставало, сперма не пропадала впустую. Ягненок, его первенец, захотев поиметь, проткнул ему ягодицу, но он его все же лелеял и холил, милого мальчика, Сашеньку, покушай еще, вот тебе титя. И когда овца спала, оберегал ее сон, отгонял и осаживал юных непосед, когда надо, их мыл, вычесывал вшей. Баран храпел на влажном и жарком лужку, слизывая со скалы соль, слушая журчанье воды.

Жеструа вполне мог поблудить, дамочка была не против, подставляла с боков утробу; он зарядил, целуя голову с заплетенными и завязаными волосами, разрисовал себе щеки ее кровью, натер ее смазью руки. На этом ложе родились ягнята и тут же принялись сосать и блеять. Баран икнул во сне и резко повернулся, глубже зарываясь в сырое сено и грезя совсем о другом, внезапно о хищных зверях, затем почти без перехода о пчелах, о тучах пчел, ласковое жужжание, медленно проявилось небо, и в глаз ему попала капля спермы.

Разбуженный, он ринулся на Жеструа, а тот не мог защититься: Дитятко Жеструа, дочка, гораздая прыгать и петь. Счастливый Жеструа вознесется на небо, где ему уготовано ложе. На голубятне полоненные голуби, почти белые, почти чистые, созерцали портреты белых голубей с красным сердцем, тщательно выписанные на деревянных панелях мастером Жаном Коломбом [3]. Будьте совершенно белы, голуби-воркуны, размножайтесь, голубки, сотрите пятна с себя: Жан Коломб запечатлел ваш лик и перья, смотрите, какими вы скоро станете, потрудитесь еще немного над своей красотою, летайте, своих съешьте вшей, клещей выклюйте, купайтесь в белых облаках, что плывут над миром, пересекайте свет, в муке спать ложитесь и ешьте ее, сколько влезет, подружитесь со снегом.

Жеструа свернул шею трем из них и съел сырыми, с хреном и редькой. На лице и руках у него высыпали прыщи. Обсосанные кости сложил в пустые ячейки. Все глаза не отрывались от него, от его рук, его тени, полные нежности и ужаса глаза, ты не тот, что приходит каждое утро, не тот, что приносит зерно, не тот, что нас моет, не тот, у кого волосы на лице и шляпа на голове, не тот, что поет, и не тот, что рисует, ты не человек, у тебя в руках пусто, мы хотим спать, мы голодны, закрой дверь, холодно.

Как удалось Жеструа залезть наверх, мне неведомо. Как он открыл дверь, несмотря на замок, я не знаю. Плюнул в замочную скважину чистейшей мокротой, цветком? Просунул волоконце моха, чтобы засов приласкать? А чтобы взобраться, надул голубой шарик, чтобы тот помог ему, поднял? Козочка ждала его, двумя копытцами на третьей ступеньке. Он не стал сгонять голубей с кучи помета и подошел к обиталищу. Тайком заглянул туда через крохотную дырочку, проделанную в натянутом на окне пузыре.

В наполненном паром и дымом деревянном доме летали, поднимая пыль, тени, разрывали сохшие близ очага серые холстины, оставляли на них отпечатки и запахи, запахи волка над головой ягненка, что играл средь хлебов, сине-серую копоть лампы, крошки кожи и пепла.

Парень с девушкой, высоко задрав подолы, грели ноги. Пламя лижет им ляжки, рыжит языками завитки, изящные, что один, что другой, чуть курчавые. Из одного торчит худенький костылек. В другом поблескивает изящная окантовка. Течет молоко, слюнит улитка, раскручивается ее спираль, свиток с нечитаными словами, липучий язык для ловли мух, тянется мед, блекнет жемчужина.

Лампой освещены их зады с розетками-близнецами. Вот-вот они замкнутся в алькове, слуга подержит им свечу, вжимаясь зеленеющей залупой в каркас кровати.

Прежде чем заснуть, парень выудил у девушки изо рта, залепленного слюной, чудным образом сбереженной от холода мокротой, косточку и положил ее меж яичек, в тайную мошну своего сердца. Стоило юному господину заснуть, как слуга вытащил сей предмет и проглотил, его адамово яблоко скакнуло в пустоту, успокоилось горло, огонь угас. Под столом, точь-в-точь махонький поросенок, ребенок был король-королем, три пинка разных ног вывихнули ему плечо, щеку прокусил пес Федор, но он разве что посмеялся, из дыры стекало золото его рта, плавлёные зубы, сок и аромат ангелочка, молоко его слов, цвет деревянного сердца, и проходила отрыжка, запах рыбьей пасти, взрывы гнева, дух, полусонный, пары из логова дракона, из норы лисьей, а также музыка, где пальцу ставить препоны напору воздуха, определять тон — острый иль сладкий.

На заре, весь в саже, ибо прятался в дымоходе, Жеструа затер за собою следы и принялся ждать, пока снег растает, и тот растаять не преминул. Ноги вязнут, колеса плуга попирают гальку, на лугах бьют через край родники, бурлит мутная вода, гаснет огонь, дым окутывает деревья, дома, крепости, кособокие конусы гор, паруса корабля, подхваченного смерчем вроде рога, белоснежную птицу с грузом специй и ароматов. В высоких деревьях лесные люди, лодки, расхристанные клинья знамен, напряженные лучники, балконы, где полощутся полотнища, небывалое шушуканье, ветер.

За острые, скривленные углы крыш цеплялись духи птиц. На коньке крутился крылатый змей, разнюхивая, куда дует ветер. Приходите же, помогите утоптать перегной, сжечь кусты, в которых плоды и тени, обрезать то, что засохло, пожухло от заморозков, отдадите ли вы и в этом году нашей землице свои какашки, ежели их сохранили? Мы вывезем ваше дерьмо на тачках, их будут, наслаждаясь благостным запахом, толкать ребятишки, напишут для вас стихи.

Твердый кал не такой кислый. Ешьте наш хлеб, долго его пережевывая, и результаты не замедлят сказаться. В земле все разойдется, напьются семена, стебли будут толщиною с палец кузнеца. Срите на здоровье под деревьями, которым вскоре цвесть. Все сточные канавы ведут на поля и там расходятся. Черный вол влечет за собой рыжего. Рыжий влачит свою тень. Черный вытягивает, чтобы поесть, выю, рыжий ложится рядом с цветами, щиплет траву и сплевывает камни, обломки, которыми щедро нашпигована новая трава.

Черный попирает голову гадящей гадюки, рыжий крушит рептилии хвост, та шипит, умирая, и отпускает мышат. Рыжий зевает, в разверстую глотку черного, его брата, проникает шершень-убийца, и его, словно тенета, залучает слюны пелена между нёбом и языком. Соплю рыжего черный шумно сглатывает, подбирает и перемалывает толстыми губами его вшей. Черны копыта рыжего, копыта черного, его отца, того чернее. Когда один опускается на колени, преклоняет их и другой, валится в пыль.

Когда черный смачно мочится, не отстает и другой, его брат. Они состарятся вместе, под ярмом и под палкою. Вот они спереди, а их рога за ветвями. Они вышагивают бок о бок, спаренные под ярмом, трясут при каждом шаге войлом. Шагают к солнцу, спускаются к реке. Рыжий влачит за собой свою тень. В кустах, счастливые, играют, и столько вьюнков и веточек обвивается вокруг их широко расставленных рогов, что вскоре они уже не в силах пошевелиться и тяжело рушатся, черный на рыжего, своего отца той поры, когда он был быком, и плачут.

Охотник, коли застанет их, их забивает, в надругание, скотобойной дубинкой и усаживается на груду тел. Волы не любят мальчугана с его срезанной с лещины палкой, тот бьет их под колени и по ноздрям. Они любят Жеструа, он дует им в уши. В кустах, где запутались их рога, они умирают от жажды, поскольку волы должны пить обильно и, если проводят день, не напившись вдосталь, умирают, но не потому, что им не хватает влаги, а по той простой причине, что, когда нет воды, они кусают друг друга, пьют друг у друга кровь и теряют силы; они умирают вместе, потому что так любят друг друга, так привязаны один к другому, рыжий к черному, черный к своему брату, что ни тот ни другой, ни черный ни рыжий не изопьет крови своего брата больше, чем тот испил из.

Как они шагают, тащат за собой повозку или плуг, битком набитый сеном воз, полные камней ломовые дроги, телегу с углем, борону-тысяченожку, лодку, где поблескивают толстощекие рыбы, дом их хозяина-мельника, с башней, с крыльями, жерновами, нужником, амбаром, с клетками для фазанов и кроликов, мешками зерна и целым ворохом всяческих подстилок и устройств, как они спят, смежив веки, с полным запахов ртом, как пасутся, щиплют одни и те же цветы, как пьют, на одном водопое, воду одну и ту же, как купаются, так же они и умирают.

Из их полых рогов наделают красивых рукояток для ножей, выдубят толстую кожу. Я не стану есть их плоть, не хочу есть друзей Жеструа. Пусть они сгниют, и из их падали родятся тысячи шершней, ос и слепней. Я ж соберу за ними лепешки навоза и обложу им артишоки, на самом солнцепеке.

Зима подкосила траву, под гребнем грабель она вырывалась, вырывались травинки, объесть или сжать которые недостало времени, на которые некогда ложились худые, странные дети, садились на корточки те, что побольше, зажав между вытянутых пальцев в кольцах из соломы, из слоновой кости, из сплетенной бечевы, из сухого дерьма, из малиновой ленты, из алой резинки, из дырявых колпачков, между пальцев с длинными ногтями сухие самокрутки, чей дым выстилал изнутри их щеки и придавал губам тот настырный привкус, что так нравился Жеструа.

Сгнили цветы, другие канули под перегноем, третьи согнулись, ушли в землю макушкой. Те, которых пожрали муравьи, возвращались к жизни среди муравейников, в кладовых, пробивались, распускались.

Вновь принялась стрекать ноги крапива, чертополох рвать такие нежные на ощупь шарики из бумаги и перепелиной пленки, самые прочные попадались повсюду, все в пятнах от сока чистотела и дегтя, липучие, тошнотные, вперемежку с одежкою для игры, кацавейками, шапочками, картузами с щербатым козырьком, шпагами набекрень, обрезанными косами, обкаканными штанишками и разодранной в беготне по щебенке обувкой.

В середине марта, когда остальные уже исправно гнули спину в полях, месили грязь, Жеструа встал с завалинки, на которой отогревался под слабым солнцем, и приступил к работе. Взялся за плуг и пошел пахать, корчевал старые пни, вздымая лемехом огромные подземные деревья невиданной ветвистости. Из топи шел дух. Чтобы подкрепиться, сосал свою дочку, козочку, та щурилась, дрожала на тоненьких ножках.

Землю следует переворачивать с тщанием, а попадись черепки фаянса, собирать их в подобранный у колен подол. На дневной свет выставлен испод земли, из некогда черной она становится серой и тусклой, вся в плесневелых веточках; сверкающие на поверхности осколки старинного стекла отогреют всходы и заставят проклюнуться яички. В воздух вспорхнут бабочки, рассядутся по деревьям, по крышам домов, по стенам, распахивая и запахивая крылышки, мельтеша за решетчатыми окнами.

Ей под ноги лился ячмень, красная кукуруза, хлеб. На ногте сверкала капля воды, она собрала ее с краешка любимого цветка, нежной азалии, или в приоткрытом ларчике, крышку которого сдвинула так, что та, упав на каменный пол, разбилась, выпустив на свободу трех пчел, чуткая к ускользавшему оттуда аромату вкупе с ярким светом и грохотом кузни, выбрала из собранных в нем металлов самый презренный, слегка заржавевший по краешку перстенек с расколотым камушком, покрутила кольцо вокруг пальца, но, не упала чтоб капля, ее сглотнула, сунув средний палец в на мгновенье разинутый рот; сначала она встрепенулась от соли, волосы встали дыбом, локоны растрепались, потом вновь принялась крутить кольцо вокруг скользкого перста, на палец словно наворачивался червячок с щербленой головой, похожий на угря, на веретеницу, змейку, но боязливую, жаркую и безобидную, когда та с внезапной силой сжимает стебелек, вокруг которого обвилась, и ломает его, чтобы испить оттоль млека.

Защемив палец, невеста испугалась и писнула на подушку под собою; запятнанной, та стала еще красивее. Она позвала пильщика, и тот разрезал кольцо надвое или развязал металлический узел и потребовал с девушки в качестве платы, чтобы та оседлала подлокотник кожаный кресла — она так и сделала.

Он слизнул оставшийся там после нее клей и, не сказав ни слова, покинул комнату, унося во рту соль и сахар, как никогда желчный и как всегда согбенный, таким его знали все, кто был с ним знаком. Пальчик был ранен, кольцо разрезано. Она принялась играть с парчой, прослеживала серые нити и жемчужные дорожки, цепляла ногтем яркий шелк, поднимала его, засовывала в красный от наплыва чувств рот.

Жеструа видел в овальное оконце, как она в поисках своего щеночка приподнимает подушку, она больше не слышала, как он скулит, видел окровавленный, согнутый пальчик, два кусочка железа в коробке, развернутый темный ковер с россыпью звездной кристаллов, зелень малахита, распростертую между тяжеловесными ножками столов и слоноподобных ванн, с белыми цветами по периметру и кроликами повсюду, черными, белыми: В густой траве — белые цветы, на которые улегся Жеструа, чтобы дождаться конца ночи, дня.

От первого удара колокола он вздрогнул и повернулся во сне, царапнул камень стены, лягнулся. От второго свалился с пристенка, устланного травой и цветами. Деревянной колотушкой били в подвешенный над бездной огромный колокол. Так дракон не мог заснуть и собраться с силами, и хвост его оставался вялым, не мог убить даже мошку.

Как только его охватывал сон, жуткий грохот колокола напоминал ему, что он валяется на дне пропасти и низвергшие его сюда сменяют друг друга на поверхности, чтобы его измотать.

Через отдушину в пещере, на дне которой он скорчился, ему видны были когда голые, когда чуть прикрытые ноги детишек, те бегали и присаживались, играя в шары, на корточки, поплевывая на каменный шар, прежде чем его запустить, целуя свою милку. И это зрелище все еще придавало ему какую-то энергию, побуждало готовить план бегства. То и дело стеклянный шар, скатившись по склону к отдушине, падал к нему в тюрьму и застывал в покрывавшей землю грязи. Перед тем как расколоть, он долго его созерцал, опершись тяжелой головой о стену.

Что до ребенка, он его не крал. Он хотел бы его забрать, если бы мог, то не колеблясь так и поступил, унес бы в горы, напоил ледяной водой, обрюхатил бы, ибо младенцы, что выходят из детской утробы, сильны и красивы, белы до прозрачности, один глаз у них золотистый, другой голубой. Он просто не смог его поймать, его сцапал кто-то другой, какое-то другое животное — куда быстрее и привычнее ребенку.

И Жеструа увидел в сердце ребенка песью голову. Он увидел, как взмыла в воздух большая коробка и дно ее, когда она была уже высоко, отпало.

Выпали яйца, разбились о камни стен и прибрежья, расточая свои цвета, пламенеющие нити, порошки, которые можно поймать на язык, крохотные перышки, красные листья, каждое из них несло пламя, кристаллы, что падали с посвистом. И никто не приглядывал за детьми, когда те играли с дикими зверьми и бледными лучниками при стрелах и мече. Если вздумаешь меня лапать, у тебя на руках вырастут волосы, на пальцах и на заднице, на ступнях и под мышками, в носу, на спине, и твои ноги не будут такими гладкими, тебе уже не будет так приятно их лизать и расписывать, ты больше не сможешь скручивать на бедре листья чая и мяты, тебя не будут так любить, ибо ты станешь уже не так нежен.

А если побреешься, волоски отрастут жестче и колючее прежнего. Твои зубы утратят былую белизну, ибо ты начнешь курить, а язык станет длиннее, но уже не таким мясистым и даже шершавым. Колени квадратными, не такими острыми, не такими гладкими, пальцы на ногах узловатыми, загривок красным, щеки впалыми, так ты насосешься и напьешься.

У кого из нас ярче блестят ногти? У меня, ибо я только что покрыл их лаком. Твои волосы утратят свою шелковистость. Тщетно будешь ты стараться свести бороду и усы. Растянется твоя крайняя плоть. Я еще позволю тебе пить из моей кружки, но всякий раз буду вытирать за тобой ее краешек, остерегаясь нечистоты твоей чуть желчной слюны, и мне разонравится запах твоих внутренностей, где будет тухнуть мясо. Теперь ты даришь мне жемчужины своей слюны и пузырьки своих газов.

Но если дотронешься до меня, если отправишься со мною в постель, то вскоре окровенишь свои штанишки. И все же трогай. Теперь ты смеешься, танцуешь со мной, ходишь со мной в бассейн и под душ. Но если дотронешься до меня, то не посмеешь больше показаться. Волк увидел его раньше, чем он волка, увидел, как он бежит, то и дело дергая себя за уши, одолеваемый сном. Он не в силах был раскрыть рта и повалился на листья, пополз к дому, из трубы которого поднимался пропахший картофельными оладьями дым, волк за ним по пятам.

И пес вернулся к своей блевотине, вновь заглотил то, что выскользнуло меж губ, ибо не хотел оставлять на листьях кусочки своего юного и нежного друга, которого сожрал слишком быстро и как-то бездумно.

Снова поел с аппетитом, с тем же удовольствием. Жеструа не хотел видеть ни голову меж двух костей, ни отхваченные в щиколотке синие ступни. Пес вернулся к ребенку, снова его поглотил, помочился на ясень, на который пало больше всего звезд и пороха, почти вся листва обгорела. Сначала он проглотил глаза и через дыры поднаторел сосать мозг, и чем больше его извлекал, тем больше его там оставалось, голубого, белого, сплошь в спиралях, лентах и завитках.

Пальцем с намотанной лентой он погнушался. Жеструа сберег несколько клочков ребенка и положил их к себе в могилу. Кроме Жеструа, никто не видел, как к детской площадке крадется лев. Жеструа разглядывал лежащего на тенте зверя; лев испугался и, устыдившись своего страха, спрыгнул с насеста на Жеструа, снес ему добрую половину головы, ту, которую никому из нас видеть не доводилось, цветущее, золоченое ухо с проколотой мочкой, прозрачный висок, шишковатый затылок, рыжие волосы, чьи колтуны не распутать.

IC3PEAK - Смерти Больше Нет

Змея переносит его сердце, несет в хвосте, хвостом держит, хранит у себя под кожей, ни за что не отдаст, не даст никому, даже своей матери; в животе она его сокрыла, и тело ее раздалось.

Змея переносит его глаза, глаза херувима. Отсосала его слюну, пролила кровь в крохотную сферу, которую, прежде чем исчезнуть, схоронила под камнем. Слышно, как она пресмыкается по гравию. Вот она под буксом, беззвучно струится, под люцерной, под тутовником и, подняв голову, под камышом, на ее чешую налипли листики и перышки. Когда она в движении, ее тело способно выдержать вес огромного валуна, и ей случается переносить его на большие расстояния; это валун, на котором она родилась и с которым никогда не разлучится.

Вот она спускается на дно оврага, а вот взбирается по склону холма. Сокрытое ею никто не увидит. Длинной рогатиной ее подцепил смердюк, приподнял и вырвал ребеночье сердце. Сама же змея сумела вывернуться и исчезла под землею. У ловца смердело из носа. Все спасались от него бегством; давным-давно некого любить, в лесу темно как в доме.

Он положил сердце в шляпу и сохранил его до конца.

  • ESRB будет помечать игры, в которых есть платный дополнительный контент, отдельным знаком
  • Book: Адвокат мёртвых
  • Book: Мертвые хорошо пахнут

После работы на полях испачканную ткань было не отмыть, кроме как в огне, тот выводил все пятна, щадил краски, затуманивал синее, возвращая ему смутность и непроницаемость, чернил черное, его углублял, наделял сажистостью, разогревал поблекшее красное. Земледельцы мылись голыми, растирали себя песком мелкого помола, затекавшим под волоски, и вновь облачались в незапятнанные рубахи, пронизанные насквозь водой и ветром, что проходили между тесными петлями ткани, с отпотевшими стеклянными пуговицами, с вставными рыбами и птицами, цаплей на солнце, лососями, скачущими среди голышей через ветви ив, стягивая рубахи на шее шнурком или лентой.

В шелку, обувшись в берестяные сандалии, перламутровые ногти больших пальцев смотрят в одну точку, они ватагами отправлялись к тутовникам и долго смотрели, как проклевывается отложенная в ночи большущими бабочками грена, как на глазах растут гусеницы. Раскручивали длинными пальцами крохотные моточки, протягивали через поля тонкую белую нить, на которую усаживались ласточки, связывали волоконца и их сплетали, пропуская меж губ, дабы смочить, а тем временем малолетки, мальчики и девочки, скручивали на влажных ляжках листья мяты и чая, раскладывали их по решеткам в домиках с бирюзовой и гранатовой крышей, то и дело, под вечер все чаще, посасывая через соломинку взваренный их матерями сладкий фисташковый сироп, с гусеницами за шиворотом, бабочками вокруг шелковичных амбаров, порыгивая, попукивая, подчас, в позыве поноса, мчались в сортир, к лакричнику, в сопровождении тучи мух, бросались на трон и, с криками и слезами, с содроганием расслаблялись, глаза подергивала пелена, после чего, бедные и жалкие, возвращались к остальным, чтобы рассесться с добела раскаленным анусом на дощатом полу, привнося резкий запах и пятнающую донышко их штанишек кислотцу.

Дети среди солнца и маков в громогласном воздушном гуде, и псы вокруг. Из двух грохотальщиц, их матерей, красная зело работяща, так и просеивает, все еще над зерном на коленях; розовая заснула, привалившись спиною к мешкам, зад в черном зерне, раскрытая рука скользит и вот-вот упадет, если только муха, бежит по щеке, не укусит за губу лентяйку, чья младшая дочь помолвлена с сыном хозяина мельниц и воздусей.

Ученики, положите кисть на край тарелки и всмотритесь, прежде чем начать рисовать, в мушиный помет на джутовой подушке и батистовом воротничке. Просто играючи въезжаешь чуточку вверх по стене. Как плохо ей подходит покойник, который довольствуется малым, искусственной ёлкой, какое там — одними огоньками у портала магазина. Истинные корни, что проросли в могилу, могут ещё как царапаться и досаждать. Взгляните напротив, это утонувшее лицо на дне альпийского озера, как красиво оно волочится — превратившись в замазку, в жировую мастику, ведь рядом плавают всякие минеральные вещества и сильно затрудняют мёртвому жизнь: Лошади, в начале столетия, провалились вместе с ними от веселья, вот куда может завести склонность: От белопенного свадебного торта под фатой никто так и не смог отведать ни кусочка.

Пропавшие и попусту растраченные в спорте Ульрика М.! Да мы их просто выдумаем, если надо! Но на то, что они однажды действительно явятся, мы никак не рассчитывали. Запас нашей национальной сборной не так велик, чтобы не прибегнуть к театральному реквизиту прошлого ради формирования будущего — на моторах или в фитнес-залах, под жаром сауны и в журчании джакузи, где одарённые люди, если захотят, могут быть сварены и поданы под красивым гарниром их тел.

Зачем нам мёртвые, у нас достаточно и молодой поросли, и она тоже может отрастить себе волосы или поднять их дыбомпотому что это так круто смотрится на фото. Этот молодой человек из бывшего запасного состава национальной сборной, как бишь его зовут, Эдгар Гштранц, мужчина с запада, который, несмотря на это, имеет свои заслуги, а не просто на побегушках у своего тренера.

Сегодня Эдгар двинулся — ведь разнообразие радует, а? Уровень, посмотрите на масляный щуп, вовсе не так плохо, а, сын земли! Блаженно потягиваются в нём, просясь наружу, следующие победы: Этот молодой человек обрёл спасительное убежище в одном спортивном магазине, чтобы всё самое новое из одежды приобретать по цене производителя и потом подсказывать покупателям решение их домашнего задания. Они не знали, верить ему или журналу новостей, который говорил и показывал совсем другое.

Это в некотором роде даже креативно — потерпеть неудачу в почти неносимом. Так нам и. Вот место, где Эдгар будет употребляться конечным потребителем, некоторое время: Конец иногда гораздо ближе, чем думаешь. Эдгар лежит в шезлонге, и несколько старых людоедок перешёптываются, что вроде бы они читали года два назад — или то было года три назад? С другой стороны, разве можно верить газетам, даже если они называют источники, из которых черпают свои новости. Быстрые машины для прыткого водителя, это самое святое нашей путеводной рекламы, до добра не доведут.

Поскольку спортсмен не может завестись сам, тренер должен запустить его стартер, и стартер Эдгара явно запущен. Теперь он живёт в столице — слышат, когда его расспрашивают о несчастном случае, происшедшем больше двух лет.

Хотя другие даже на экран вытаскивают свои болячки и расчёсывают. И что-то безвозвратно вытекло.

ESRB будет помечать игры, в которых есть платный дополнительный контент, отдельным знаком

А мы его за это травим! Сколько раз он оказывался безоружным перед нашими дорогими зрителями, Лишь бы чуточку побыть в их квартирах, на это у него хватало сил, хотя бы по результатам последних тренировок. Несчастный случай тогда ему ещё не грозил. Ведь это он въехал в стену дома, вместо того чтобы продолжить свой путь по дороге?

Или то был не он? Странно, что собаки на него не лают, как на остальных гостей. Чемпионов диск-жокеи всегда пускают в наш ресторан, где они уходят в улёт и погружаются в бесконечность наших бездн, которые мы здесь соорудили специально, чтобы можно было пропустить вечер или пропустить рюмочку, смотря по настроению.

Мы, зрители, сидим перед аппаратом, который выдаёт знакомые позывные, и, пока мы клювом вытаскиваем из себя занозы рабочей недели, на экране перед нами терпит бедствие какой-то человек, он откидывает копыта, его песенка спета, по снегу тянется кровавый двадцатипятиметровый след.

Но ничто не нарушает покоя нашей беседы о сыновьях, которых мы послали на поле спортивной бранили о дочерях, которые подогрели наше потрясение оно у нас всегда готово остыть, если не хватит нескольких сотых долей секунды победой в слаломе.

Теперь на нём хоть суп вари, дорогая Австрия, ты достаточно долго терпела везение, теперь пора чинить рукава и стёсывать углы; а бум переживают США, о боже. Ярко иллюминированный домашний шкаф воспаряет, восемьдесят пять процентов из нас дают себя высосать ни за понюшку табаку, и спортсмен слетает на финише, не уместившись в тесноту микросекунд. Слова истекают из нас ещё до того, как мы нашли устье, в которое будут впадать все те кнедли, что уже переварились в. То же происходит и с талантами, которые были растрачены до срока, без учёта, что они ограничены и что хозяйство поэтому лишь ограниченно отвечает за.

А мы никак не можем остановиться. В которой победит каждый из нас под собирательным именем Герхард Бергер, ему для этого достаточно проделать лишь один круг на привычном стуле. В этом деле нужно держаться великих, но и они не смогут нас искрошить в наших малолитражках!

Они бессильны против нас! Они не пригодны для использования на второй срок, поэтому нам, наконец, нужны новые лица. Чего он хочет добиться, Эдгар Гштранц, своим крупнозернистым проявлением? По ту ли сторону он от смерти или по эту? Но почему он называет себя так же, как и тот, преждевременно, то есть до появления около него оператора, пострадав шим? И внешне похож на. Лазарь, навостривший своё ложе, э-э… свои лыжи на роликах; кажется, он воскрес как пред-ставитель нашего существования, собственно говоря, как под-ставитель, чтобы у нас не подкосились ноги.

Но почему не попытаться! Короче говоря, он должен испытать здесь, на покатых предальпийских склонах, новый травяной скейтборд для своего спонсора, который дал ему работу в магазине спорттоваров. Это же можно сказать и короче: Эдгар должен показать себя на глазах у того, кто снисходит к нему в тёмном облаке: Хуже не будет, ведь Эдгар, возможно, уже неживой.

Что с ним случится. Время в островерхом колпаке не дастся нам в руки; свет робеет перед внезапно потемневшей пустотой и медлит чуть дольше, чем.

Да, природа с её оплеухами. Если ты недостаточно натренирован, чтобы уйти от её нюха, за тобой вдогонку бросятся машины с мигалками. Ну мы покажем этой природе! Эдгар не сядет сегодня на горный велосипед, он встанет на роликовую доску.

Летом, к сожалению, ограничен выбор приборов, способных тебя переносить. Зато тебя, если ты их растрогаешь, переносят люди, которые сами почти совсем тронулись. Некоторые в состоянии проникнуть в других, но не так уж далеко они могут зайти.

Эдгар пришёл сюда, смеясь, приплясывая и покатываясь, совсем неплохо для умершего. Наденет ли он сегодня поношенные джинсы или другие брюки, под кожу, в которой, вообще-то, уже начинается человек? Ага, он надевает велотрусы — собственно, это трико на подтяжках, по которому гуляют цветные полосы, яркие символы и пристальные взгляды, то и дело поскальзываясь на этом холмистом склоне из эластика, они скользят и взмывают вверх, как снежинки, эти взгляды, но им надо вниз и надо следить за своим жаром, который они таят, чтобы он не угас, даже после.

Быстро влить в себя ещё одну колу, проглотить язвительное замечание женщины средних лет, хотя это замечание, собственно, неудобоваримое и более сальное, чем можно проглотить безнаказанно со стороны весов. Что-то обрисовывается на теле, но то, что выступало вперёд, на полпути куда-то пропало, и тайное так и осталось неявным. Вечный рисовальщик заслоняет свой лист, чтобы никто не подсмотрел. Она поднимает глаза и зачерпывает себе полную ложку Эдгара и, по старой привычке, даже позволяет себе поддать ещё добавки, да, к сожалению, ей немало доставалось от чужих людей, которые учили её уму-разуму.

Приятная молодая женщина, склонившаяся над своими конспектами. Она делает это вот уже более пяти лет, с тех пор как улеглась в ванну и вскрыла себе вены, в уверенности, что ей никогда не выдержать экзамены. Что немедленно и сбылось, когда Гудрун извлекли из красного бульона ванны, чуть не из свекольника, капающий тюк понапрасну сэкономленных прокладок, чуть не разварившуюся. Об этом не писали в газетах, поэтому вы не должны возмущаться, что не знали про. Где тогда были шрамы из-за неживого и нелюбимого, там они остались и.

Это хоть и было беспочвенно, но не было одной лишь видимостью. Стать счастливой не посчастливилось и оставалось только пострадать в несчастном случае либо поспособствовать. Надрез справа, надрез слева, молодая женщина постоянно носит длинные рукава, даже в жару.

Для Гудрун это по-прежнему свежо и современно, в учении она тоже не продвигается вперёд, потому что будущего, в котором она могла бы себя исправить. Каждый день — всё один и тот же, мысли утихают к вечеру, чтобы наутро вернуться и подвергнуться терзаниям со стороны Гудрун.

Эдгар выудил её из отдыхающих, инстинктивно опознав в ней родственное существо: Так же, как и. Уже почти год, как её родители прекратили траур по ней и обратили свои заботы на второго ребёнка, сына, у которого уже начались трудности с выпускными экзаменами. Нельзя раздвоиться в пользу мёртвых, иначе последуешь за ними, а они не очень-то этого хотят, у них своих хватает для отборочных соревнований; их, честно говоря, даже скорее избыток, по хорошей порции святого на душу не всем достаётся, а это как постер любимой звезды, которая, к сожалению, тоже когда-то умрёт.

Тогда мы все сгорим, уже как живые, в геенне огненной нашего бесконечного поклонения. Я едва могу этого дождаться. Гудрун — естественный человек, она не красится. В нормальных обстоятельствах она бы даже замены резины не заслуживала, говорили те, кто согласился на опрос, и теперь они собрали вокруг себя все голоса, которые сами же и собрали.

И тем не менее: Пробуждение Эдгара относится к довольно давнему времени, когда он ещё жил, а тут случайно и девушка, у которой всё как у него, она ходит туда-сюда, но ничего не меняется.

Веет ветер, веет дух, но не задевает их структуры. Что-то в них, должно быть, прочно заперлось, когда они умерли, потому что вечный сон не может к ним пробиться. Слесарь всё ещё подбирает свои отмычки, которые могут превратить жизнь человека в ад, но эти двое молодых людей как ни силятся пройти в дверь, всё так и остаются на ресепшен, в то время как другим уже давно вручили ключи от комнат и они уже полёживают в горячих ваннах может, именно горячая смертная ванна Гудрун придала ей последний толчок, но странным образом не через Главные Ворота, а через множество второстепенных, комбинацию игольных ушек, через которую она не может пройти, потому что не такая тонкая, как рыбные палочки из рыбы-иглы.

Кто не хочет есть эти славные панированные опилки из рыбных отбросов, те сами будут наструганы и не попадут на небо, где их могли бы встретить красиво разнаряженные дети. Горные лыжи, падение, бесконечный подъём назад — в наши дни это больше ничего не даёт, но во времена Тони это было обычным делом, можно было лесенкой топать себе в гору и ещё и выигрывать!

Да, наши материалы стали более скоростнымиитак, полёживают в горячих ваннах и уже поставили закипать свои страсти в виде простых букв из яичной вермишели. Вот стоят друг против друга двое молодых мёртвых и не знают, что они уже вычеркнуты из их собственных персональных дел.

Они поглядывают по сторонам, они что-то скупо произносят, а потом снова умолкают, Гудрун не стало легче от её финального кровопускания. Она сошла с утренних листов своих книг и быстро сбрасывает, затенённая деревьями, свои собственные взгляды, слепая к каждому текущему мгновению.

Спортсмен Эдгар идёт на склон, чтобы в глубоком присяде, так, как в наши дни уже не делают, нанести ландшафту смертельный выстрел своим спуском.

Женщины мира, которые, однако, в наше время работают в Боснии они ставят там спектакль и не могут присутствовать лично, отдали приказ, чтобы мёртвые могли отрыть себе из посмертной кучи благотворительной одежды Caritas самую красивую и модную спортивную одежду, чтобы снова привлекать к себе внимание. Самый высокий добивается и самых высоких результатов! Погода скоро уступит вечеру и станет холоднее. Что бывает, когда кто-то не хочет уходить со сцены, хотя для капитана команды и для тренера по скоростному спуску он уже умер?

Отчисленный на отборочных соревнованиях ещё может выступать, пусть это будет лишь строптивый топот: Этот молодой спортсмен всем своим существом прирос к телу — а именно к телу команды — и не замечает, что его собственное тело совсем исчезло: Святое неприступно, и Эдгар должен оставаться здесь, хотя его давно уже.

Честолюбие, когда оно спарится с терпением и сможет ждать своего включения в команду, способно завести так далеко, что откроется вечность. Теперь Эдгар уже так давно работает — почти неотличим от запененного в лыжные ботинки манекена — в магазине спорттоваров, а всё ещё запускает секундомер толчком палки. Но стрелка секундомера не хочет бежать! И Эдгару отпущенному на свободу от времени, приходится сильнее налегать, чтобы догнать нас, живых.

Его обтекаемая одежда даёт ему несколько сотых, да что там — десятых долей секунды, прежде чем ему, страстному оленю, снова придётся вернуться наверх, к его глупым коровам. Что там все эти задаваки в модных прикидах посматривают так, будто обогнали своё собственное время? Ведь это нам, потребителям, решать, следовать за ними или. Если нет, то им придётся снова возвращаться на старт — неважно, насколько они были быстры.

Побеждает посредственность, побеждаем мы, это мы предлагаем природе, как она должна выглядеть, да, мы простые, но у нас есть чутьё, мы загоняем себя и других — из голого страха перед скукой.

А как мы готовимся к смерти! Есть одежды, имитирующие цельность, которые даже в гробу не захочешь носить и уж точно мы не стали бы в них фотографироваться. К счастью, они расстёгнуты сзади, и мы, мёртвые, личинки в жире живых, можем легко выскользнуть. Мы автолюбители, про нас есть даже целая отдельная передача, бог передал её. Эдгар щёлкает бичом своей одежды, как будто больше нечем. И лес машет своей опушкой, немного разодранной и растрёпанной.

Вдали идёт поезд, люди в нём вопят, потому что они видят неизбежность торможения стоп-краном, но не видят, за кого бы им схватиться, пока вагон не сплющился, раздавив их приятного соседа, который только что предложил им карамельку.

Мысль, частица массы с опасным излучением, приземлилась в одном мозгу, сейчас она снова сорвётся в странствие. Это ей придётся делать уже на природе, ибо череп, прежде чем он успеет вступить в разговор с попутчиками, будет смят, как использованный тюбик пятеро мёртвых будет при схождении с рельсов! Итак, мысль убегает оттуда, как будто за ней гонятся Кант или Гегель, а то и сам великий враждебный отечеству военный поэт с его дрессированной жвачкой по имени Паскаль особенно дамы с удовольствием бы его повстречали!

А с ними можно почувствовать себя дома разве что в Нигде! Дайте мне точку опоры, чтобы я могла закрепить на ней свой трёхопорный привязной ремень! Другие тоже были отпущены в их вымыслы и догадки и очутились слишком далеко от своих родных мест. Они двигаются прямо на меня — спасите, помогите! Теперь они, естественно, ищут кого-нибудь, кто их прикрутит, эти боеголовки, которые каждый день заново штурмуют костюмы своих мыслей и потом выгоняют их на воздух, но при этом ошибаются дверью.

И как раз там, где я сама ещё отчаянно вертела задом, задетая моими разочарованиями, но от этого некогда красного, а теперь уже ободранного ох уж эта скотина!

Вечно чешут о него бока! Не следует всуе говорить о мёртвых, которые, в конце концов, сделали нашу страну. Лучше ворковать и пускать кольца дыма с Марией Терезией и Фрицем Ойгеном, которые ведь тоже мёртвые, не так ли?

Уценённые товары обмену не подлежат, лучше сразу скажем об этом Эдгару Гштранцу. Чтобы он снова вернулся к своим изначальным меркам. Сейчас он резво мчится к кромке леса. Он и вечная студентка Гудрун ещё пока сами по себе, ещё его отсутствующий взгляд брошен в ответ на её взгляд, как комок промасленной бумаги из-под булочки с сосиской, только потому, что эта женщина его, Эдгара, как раз не сможет окрутить. И парень с головой уходит в природу, он ведёт себя смешно, да ещё с этой доской, однако природа вынослива и не отстаёт от.

К таким картонкам можно бесплатно получить несушку, потому что в эту картонку поместится и больше яиц. Между тем надо надевать перчатки, если хочешь коснуться матери-земли. Ветер поиграл на арфе деревьев, и вот, глядишь, люди уже и настроены, они настроены радостно, и архитектура пытается подыграть им на сельской гармонии, которую называют тирольскими переливами. Это звучит так, будто хотят сорвать голос, но не могут до него дотянуться и остаются при своём.

Взгляд Эдгара прилип к чему-то, потом снова оторвался. Одна всё ещё сияющая на солнце фигура А см. Человек пускается в путь; если рассчитать по длине косогора и скорости скольжения вниз, то скоро дело будет сделано. Одна теннисистка между тем варит себе потихоньку спагетти в рекламе; это, так сказать, первая дурочка, Штефи может позволить себе всё, о ней наговорились вдоволь, в отличие от Эдгара, у которого, кроме его смерти, мало что удостоилось публичного обсуждения.

Три часа утра, и он едет с весёлой вечеринки по случаю дня рождения. Уже одно это могло обойтись ему дорого, но почему дорога обошлась с ним как чужая, незнакомая?

Ведь он знал её лет десять! Эдгар прижимает ладони к лицу. Откуда взялся тот дурацкий дом и почему сто двадцать на спидометре?

Живые и мёртвые (fb2)

Если бы ещё у нас хватило терпения вовремя крутануть колесо судьбы, мы смогли бы ещё и вираж процарапать. Но что бы мы тогда ели, ведь всё бы подгорело. Был бы привкус бензина и горелого, провёрнутого через мясорубку мяса. Перчатки до костей промокли, пропитавшись нашей кровью.

Так и умереть недолго. У Фортуны на то и колесо, чтоб быть поразворотливей, когда ведёшь машину. О могиле, этих вратах, через которые протащило Эдгара, он ничего не помнил. Были пробелы во времени, он не досчитывался нескольких фигур, которые составляли ему компанию, когда они сами или их друзья-животные угощались его требухой. Вечер лёг на землю, как собака, в бесконечном терпении, зная, что кто-нибудь да покличет её. И никто из других мёртвых не подал ему знак, он ничего не знал об ударах кайла, которым в семейной могиле были измельчены его родные, поскольку ещё недостаточно близко породнились с глиной, и змеи не сунулись в него — они никогда не были до него особенно охочи; следовало бы дать пинка этим грациозным ласковым тварям, которые так и льнут к вам всем телом, чтобы они распахнули пасть и выпустили тебя из лап.

А вот приближается к нам, прокажённым, я хотела сказать прожжённым участникам дорожного движения, знающим все объезды, когда основные артерии забиты, под землю ещё один, который попался, не выждав траура по прежним дуракам. Лязгают челюсти, лезут глаза из орбит, они хотят переключиться на другую программу и участвовать в выборах машины года. Волосы растут и растут широко распространённая легенда распространена, возможно, потому, что все врачи так любят заменять протезами природный механизм регенерации, а протезы, эти вампиры из стали и пластика, не гниют в земле, разве что вырвать их из пациента перед погребением.

Тогда останется одно лишь голое тело в качестве своего собственного протеза, и волосы окутывают, словно мягким шарфом, свой ракетоноситель; в этой тяжёлой массе находят ногти, зубы, золотые цепи, которые были оставлены мёртвым и от которых теперь у них перехватывает горло.

Слышно, как челюсти мелют и как заправляются топливом души. В случае Эдгара тело уходит вместе с ним, как будто бесконечность снова составляет то или иное сочетание из миллионов мёртвых, хотя бы и посредством добавления запасных частей от других, лишь бы с их помощью для одного из них начало совпало с прибытием; начало останавливается — как стройка, которую с верхнего этажа можно достраивать вниз, пока мы не отыщем свою исконную страну и посконные корни: Там стоит наш дом и пожирает своих жильцов, чтобы потом было чем нас поразить.

Мы входим в кухню, но не находим там выключателя. Мы ложимся в постель, а там уже лежит несколько миллионов человек, так же мало любящих друг друга, как и. Там, у подножия серпантина, три пешехода, ещё маленьких, в коротких штанишках-бриджах. Даже с такого отдаления они плюют в миску нашего столь необычно одетого молодого человека. Они порицают и его намерение ринуться к ним прямиком через альпийские луга. Такое большое начало может привести только вниз, надо указать ему место, этому бесхозному Каспару Хаузеру.

Если гора к нам не идёт, то нам совсем не обязательно лезть из кожи, из грязи в князи, да ещё так высоко! Эти альпинисты идут по дорогам, но не дают покоя не только своим ногам, но и своим домам, привязанным к одной водоносной жиле.

Они передвигают свои ложа до самой смерти, пока однажды не промахнутся мимо постели. Став духами, они блуждают повсюду, а своё окончательное исчезновение отодвигают и подавно. Никогда нам не прийти к покою, и никогда нам не оставить в покое других: Земля от холода синеет, но пока не посинела. Позолоченная огнём молодёжь, наш единственный козырь, будет разыграна в бутиках и спортивных магазинах, она кроет все карты, а мы, пожилые, тоже вдруг разыгрались.

Откуда в нас это? Книжки в мягких обложках так и пылают, это сияющие сферы, и наши глаза отражают эхо, всё это призвано сделать молодых людей стремительными и тёмными, причём тремя буквами и четырьмя точками опоры, которые понятны каждому, кто вменяем и ничего не хочет знать. Они шлёндрают туда-сюда, молодые упакованные, сами на три размера больше любой упаковки, во всём своём блеске, всюду, где круто, ну, там, где двери уже широко распахнуты нашим пинком, там их любимый молодой политик к сожалению, замёрзший, но всё равно будто созданный на радость молодым!

Что скажет этот лучезарный в такой лучистый день? Это и есть Великое в сравнении с Малым. И самое мощное в нём — его челюсть полевого командира, который своё поле заказал по каталогу истории; эта челюсть сияет между его румяными щеками у всех на виду, но всё портит то, что самое видное он прячет.

Тогда как тьма смерти разоблачает всё, ибо мёртвые преданы в наши руки. Однажды он положит нас себе на бутерброд, если мы перед тем не успеем ему вмазать! Вон та аллея тополей — деревья больные и мёртвые, а ни одно не избежало этого роста, который проходит через них насквозь. Опять же солнце, что ласково беседует со странниками.

Его сиятельство закатывается с ним на саночках туда, где тьма ещё милостива и, может быть, подаст. Нет, мы не кутаемся. Мы одеваемся так, как этот фюрер; как животные, дрожащие свидетели, которые не могут поверит в наш нож, мы взираем теперь на массовое издание, которое этот человек в печатных выражениях велел произвести и распространить.

Не распространил бы и нас вместе с. Социально активные слои земли уже стремятся к нему вверх, а те, что внизу, ещё больше спешат, подгребая корнями поближе. Такого днём с огнём не сыщешь, стоит ему только сгинуть однажды с экрана австрийского телевидения. Тккой человек уже однажды выстроил эту страну чертежи для верности припрятали теперь, когда большой шум, вызванный этим строительством, улёгся, их снова извлекают на свет божий, эти чертежи, ради активного народного движения, ради Третьей республики, достают-то снизу, из-под полы, но спускают всё же сверху.

От каменистого дна реки, из кустов, которые скоро задымятся вечерним туманом, что-то отделяется: Там всегда холодно, и даже собаки не любят забегать туда, обходят это место за версту. От каких удобрений там такая тёмная, зелёная трава? Вокруг останков дома будто бы черта проведена, заколдованный круг. Метрах в двухстах дальше грохочут строительные машины. Движение в этот ландшафт привносят не только туристы. Скоро, кстати, они отступят, потому что стартует Эдгар Гштранц, причём под номером.

Единственным, который оказался не занят. Наконец-то верный путь к победе. Тучи налетают друг на друга в тщетной злобе. В такое время дня, в такое время года? Спрашивает Эдгар на подъёме. Но, собственно, ничто больше грозу не предвещает. Эдгар не разбирается в тучах, а походники, ожидая от него приветствия, вообще не видят туч.

Что за нервные создания! Швейцарский гонщик имеет тот же промежуточный результат. Но выбрали Эдгара и заново оформили, даже почётным тренером в фитнес-студии столицы, й район Вены, где дёблингские дочери резвятся по колено в воде, словно на мягких волнах, так легко им всё даётся.

Неожиданно что-то прорывается сквозь поднявшийся осенний ветер, хочет тоже подняться и натыкается на наши головы. Оно ещё не ело и готово высосать всё это убогое местечко. Наверху, над горами, всё стягивается. А ну говори, немедленно!

Проснувшийся идёт своим путём в деревню. Деревья гнутся, но не ломаются. Не будь наше сердце расколото надвое, как вампир осиновым колом, быть бы нам в Штирии!

Вот где бы мы хотели очутиться. Тккие разборки с книгами и конспектами заставляют всё остальное отступить на второй план. Природа настоящая, мысль стремится в будущее, а долгие разборки с собой лежат посередине.

Свет приходит и уходит, но то, что выходит из мыслей, потом не выгонишь. Гудрун Бихлер из Граца, где она жила со своей кошкой в квартирке без удобств, оставшейся от родителей, которые переехали на окраину города кошка молодой мёртвой под присмотром, читатель, так что можешь не звонить, с этим я не буду разбираться, там, где мы все сидим, разобранные по парам и затем рассаженные за разные парты, потому что много болтали, особенно я!

Из единственного, какие есть, единства живых Гудрун Бихлер исключена для многих она и вовсе невидима и не требует отдельного посадочного местаона сама не знает, что произошло. Пожелай она забронировать себе льготный тариф, она бы не знала, куда и обратиться. Так для одиноких единственно возможно: По ту сторону обвинения или признания для них уготовано место, где они смогут бесконечно смотреть в землю, если с ними кто-то поздоровается или захочет поболтать, в этой гостинице среди стариков, которые никогда не умолкают, потому что знают: Деревья, тени которых перечеркнут.

Многие, кто хочет подвести черту, куда-нибудь уезжают. Нет, лучше оставайтесь здесь и покажите, кто тут хозяин. На что сдался жизни этот избалованный отпрыск, который должен учиться, но в этом акульем питомнике, университете, не поплаваешь, не поставив на карту свою жизнь.

На что сдалась жизни Гудрун? Нельзя долго раздумывать, когда сзади на тебя набрасывается голодный зверь: За окнами пожилые деревья, отплодоносившие своё, занимаются ритмической гимнастикой. Окажись среди них древо жизни, оно бы присмотрело за тем, чтобы ни одна его ветвь не была сломлена.

Как раз была весна, время ветвиться эстетическим категориям, которые мы не можем ухватить, хотя они чёрным по белому собраны на этих листах в букет. Так же, как и ошибки, которые можно совершить против них, например здесь и.

Эти пассажи из книг перенастроили молодую женщину, это уже не квинты второго класса музыкальной школы, их спектр колеблется у основного тона.

Подсознательно эта женщина уже давно настраивает себя на смерть, странников не удержишь, и все эти дивные обертоны, которые не дают нам задавать тон, приводят к депрессивному расстройству.

Так и Гудрун Б. Видимо, она смешалась со всем этим из замешательства; я тоже не знаю, отчего люди губят себя, некоторые могут предсказать это по цветам, которыми они разжились у флористки, вечно промышляющей обходом местных ресторанов, а другие и сказать не могут.

Одной щепоткой жизнь не пересолишь, а свора поваров не тронет нас настолько, как этот один, испортивший нам всю еду. Предварительный обморок — последний протест, организм переключается на нуль, разница исчезает, нервам поступает телеграмма, и иной раз её заберут, а другой раз нет; жизнь, облокотившись у окошечка, клянёт почтового служащего, что тот не может найти бандероль, ну и пусть она тогда лежит.

Последний удар сердца — ни секунды дольше эта студентка не жила, но и ни секунды меньше, скоро юную покойницу смогут осмотреть. Кровь течёт из её запястий и стекает в свилеватое озеро, окружившее её. Электрические импульсы отчаянно гребут по её нервам в своих крошечных лодочках, брошенные туристы, они-то забронировали себе место до самого конца, а их взяли и высадили на скудную почву — как быстро это делается иной раз!

Некоторые мёртвые знают своё предназначение, другие действуют наобум, потому что не особенно хотят знать, куда зайдёт. Как последний укор — лезвие вонзается в мякоть между связками, которые раньше служили Гудрун для игры на пианино, как шпоры в бока. Будто Гудрун ковбой, который пытается укротить необъезженного коня, лишь бы тот его не сбросил; металл вгрызается в нежные запястья, в эти шарниры, будто специально созданные для тетрадок, газет и книг, а теперь превратившиеся в петли для дверей, которые выплёвывают людей, но не в натопленный зал, в звон бокалов, смех и гомон голосов как кто-то однажды выразился, чтобы коротко определить то настроение, которое знакомо каждому, но которое трудно выразить в трёх словах, хотя за это даже приз определили: Представьте себе, вы пустились в прекрасное странствие, но вас ожидает не четырёхзвёздный отель — вас, как двести граммов колбасы внарезку, швыряет в ночь, на острый, как нож, рубеж жизни.

Вам уже никогда не собрать костей в этой комнате страха. Вы вдруг лишаетесь всего очарования. Белое тело, животное, будто никогда не видевшее света, погружается на дно; волосы ещё пытаются держаться на плаву, расплывшись по верху горячего садка на тот момент, когда у двери слышится звонок, который больше некому услышать.

Эта молодая женщина слишком много учила, то есть пыталась создать собственное учение, но так и не нашла его начал, где берёт начало дорога в жизнь нуждающихся в знании, на которой женщина, однако, встречала лишь таких же нищих, как она.

Мы тоже часто думаем, что это не стоило того; Гудрун понадобились целые годы мнимого беспамятства, чтобы понять. В деревне Знания её не хватятся. Её сущность давно вытекла к тому моменту, когда мать запасным ключом открыла квартиру и ворвалась, спеша к ложу последнего упокоения дочери, к берегу всех приливов.

Но это был не Вильдбах, а пруд на меховом подкладе, уже не греющий даже ноги. Без белых лебедей и царственно гуляющих прохожих — последней спасательной колонны, которая вытряхивает воду на свою же допустимую нагрузку и вдруг останавливается, смирившись, и бросает в неё скомканную пачку из-под сигарет. Ветер пуще прежнего принялся задирать деревья. Те гнутся, все в одну сторону, будто бредут, наклонившись, по сельской дороге. Штирия — защитная зона, в которой дремучий лес отгоняет бури на окольные пути.

Эти леса грезят о мёртвых, как голодные тела о пище. Здесь истлевшие и иссохшие вовлечены в такую увлечённую борьбу за воскресение, будто хотят добиться повышения пенсии задним числом. Гудрун, у которой развилось чутьё на эти вещи она сама чуть было не пустила корни, но была выдернутавсё равно не верит чутью, поднимает голову от своей книги и прислушивается, как техника шагает вперёд: Странные какие тучи ворочаются в небе, налезая друг на друга.

Если бы хозяйка пансиона не знала лучшего объяснения, она бы сказала, что это феном их гоняет, но почему-то холодновато. Она уже в третий раз выбегает на порог, среди своих неспешно копошащихся гостей, чтобы глянуть на небо, которое она бы простирнула при шестидесяти градусах, чтобы оно стало не просто чистым, а ослепительно чистым. Она подсчитывает заказы и записывает в свой блокнот.

Может, это считаные заказы, спрашивает себя Гудрун в шезлонге, где она распята на пытки мучительными думами. Ношу погрузят в фургон нейтрального серого цвета и потом где-то зароют, после того, как с пациентки снимут усиленное наблюдение. Потом земля постучится в крышку гроба со своим последним правом, которое у неё некому будет оспорить. Должно быть, туда же несколько лет назад прошаркали и деформированные ступни в чёрных чулках.

Вся семья в сборе! Деревья прощально машут листьями, и начинается ужасное — облететь всю землю, обрыскав перед тем Германию и Австрию, вплоть до последней щели.

С тех пор как эти страны закрыли свои фабрики мёртвых, они переключились на чувства, это медийное лекарство, которое нам каждый вечер закапывают в. Гудрун следовало бы начать знакомиться с коллегами-покойниками, такими же многообразно повреждёнными объектами, как и она сама, но, поскольку у неё никогда не было денег на приличную одежду, она и перед жертвами распада является не сказать чтоб одетой.

Она хочет назад, чувствуя, что была обделена жизнью. В конце концов, этого хочется каждому. Вдоль автобусного маршрута заметны изменения, остановки вдруг сдвигаются, люди тщетно ждут и удивляются, что знак остановки автобуса и маленькое расписание, прикрытое от дождя козырьком, куда-то исчезли. Если места недостаточно дикие, можно устроить полную дикость, отправившись на Аляску на плоту. Но можно и не заходить так. Успели ли вы покинуть детство, пока меня не было? Сейчас я закончила этот дамский благотворительный взнос и переношу его в ваше настоящее, но почему этот наряд вне очереди, оболочку которого его можно транспортировать в урнах, но для этого он должен сначала обратиться в пепел я купила в одном магазине, то и дело сваливается с меня?

Что-то порывисто и мрачно бродит вокруг дома и кажется экспортированным из вышеназванного магазина в центре города: Эта чистая, выдерживающая отдаление близость отражается на его милом, ещё неиспорченном лице. В нём вспыхивает один опознавательный знак, который заставляет Гудрун держаться от него подальше: Гудрун идёт теперь к дому, осторожно зажав под мышкой книги — только бы ничего не разбить.

Ведь сущность мёртвых хрупка, хотя все думают, что им ничего не сделается. Мёртвый скорее обиженно загонит себя внутрь, в тесную каморку, из которой он и при жизни выбирался не дальше, чем на Канарские острова.

Ни ругань, ни плач не помогут. У дома сухо, солнечно и пусто. Отдыхающие ушли в горы. Человек, проводящий свой отпуск, постоянно пребывает в экзаменационном стрессе: От горного массива они все тащатся. У Гудрун есть с собой чёрствая булочка и сморщенное яблоко, она сама не знает откуда, в её холщовой сумке. Откуда у неё эта ноша? Она помнит только, что очнулась в шезлонге на небольшом газоне под фруктовыми деревьями, будто её изрыгнул сюда зверь, который теперь принюхивается к ней, подкрадывается издалека, потом, испуганный её полузадушенным криком, ощетинившись, отступает.

Но никогда не уходит. Гудрун, кажется, состоит из одних особенностей, но не на этом покоится её суть, ибо покоя она не находит. Как будто этот дом — дыра, которая всякий раз заново её заглатывает. И как она сюда попала? Похоже, её внедрил сюда неведомый закон природы, земля вдруг развалилась, как борозда на пашне, а потом сомкнулась. Как будто Гудрун хотела проникнуть в сны другого человека. Может, зверь в земле отведал её жизни, а остаток утащил назад, в действительность, окровавленный труп с выпущенными кишками?

Там, где хозяйка пансионата устроила нечто вроде ресепшен, снуют какие-то тени, будто упали прутья перед хищным зверем. Зверь так долго был за ними заперт, что его тело теперь исполосовано ими, как ударами хлыста времени.

А дома никого, только снующие пятна света и тени мятущихся веток, играющие в прятки на полу, и тут Гудрун чувствует ужасную боль на уровне сердца. Она перегибается пополам и перегибается через перила, испуганно хватая воздух ртом, спортсменка, которая из последних сил достигла цели. Ей срочно надо наверх, в свой приют, но где же он находится? Она знает, ей надо подняться по лестнице навстречу непосредственно Чему-то, чтобы эта расселина в ней могла зажить.

Откуда-то снизу долетают крики детей, наконец-то живые звуки, которые с любовью ловит мать и с силой бросает назад, в армированный молочными зубами рот, который их произвёл. Звуки снова возвращаются, ещё звучнее, Гудрун тащится наверх, цепляясь за перила, иногда и себя-то не можешь одолеть целые месяцы, если не годы.

Ведь никогда не знаешь, что тебя там ждёт. Тёмный коридор, рога оленей и серн, остальная плоть которых: Один глухарь и один тетерев. Кто же здесь вырвался из своей стихии, спорта ведь мы знаем мало чего более стихийного? Один такой нашёлся, хотя дом кажется вымершим. Старухи и старики проявляют себя снаружи, на тропе переживаний, где сегодня предметом обсуждения были ели и их быстрая, как и у человека, деградация.

Смертен человек, смертно и дерево! Естественно, в такое время дня никто не сидит у себя в комнате. Но там, впереди, что-то шевелится, с площадки, посыпанной красной крошкой, до лестничной площадки доносятся удары по мячу. Гудрун тащится, ступенька за ступенькой, вверх по лестнице, ей надо туда, хотя она даже не знает, в какую комнату.

Сверху доносится шум, будто кто-то моет руки и вбивает крем в лицо. Студентка идёт по коридору внезапно лёгким шагом, прислушиваясь просто. Будто ты мёртв, а пакет для больницы не собран; в не столь уж редкие моменты счастья всё по-другому: Ведь ради хорошего дела. И как это другим удаётся постоянно делать то, что нужно, и как это у них получается, будто само собой? Туго набитую жизнь под лихо заломленной шляпкой гриба или под голубым чепчиком они играючи могут заставить вибрировать, как язычок, пока не прорвутся другие, великие звуки.

Да-да, жизнь, дети, внуки, груднички! А я опять в пролёте, неудачница. Внезапно раздаются голоса, и молодая женщина встаёт. В Штирии, кажется, есть пуп земли, иначе с чего бы люди так выпучивали там глаза, причина не может заключаться только в тамошней, бедной йодом, богатой известью, воде. Сколько здесь пролито крови, в одном лишь лесу, и её пролила эта молодая женщина, как будто хотела устроить в себе генеральную уборку.

Но не так уж это было и драматично. Женщина, правда, рвётся к своим воспоминаниям, но что-то крепко держит её за краешек майки, так что она не может дотянуться мыслями до своей смерти. Теперь она, бесспорно, стала центром её чудачеств, дело не движется ни взад, ни вперёд, магнитная стрелка вертится, она и хочет и не хочет показывать на север. Один из редких феноменов, который даже перепроверяли, поскольку вчера один пожилой господин сунул ей в руки компас, чтобы покончить со спорами вокруг названия горы.

Гудрун взяла компас в руки, и тут же стрелка пришла в перманентную беспокойную дрожь! Не то что у других, у которых магнит направляется строго на север, да, на север, оттуда идут наши саги, и мы снова и снова бешеным водопадом врываемся в дома других народов вместе с дверью, чтобы они не успели явиться к нам раньше. Пожилой господин и его жена в этот час ещё раздумывали над тем, отчего мог наступить этот странный магнитный эффект, причём только у этой милой студентки, с которой мы здесь познакомились?

Может, она стояла на особенно сильной водоносной жиле, которая своими кулаками яростно колотила снизу в земную поверхность, чтобы именно здесь был вырыт — нет, не святой источник с часовней, а плавательный бассейн. Чтобы матерь божья наконец смогла опробовать свой купальный костюм. Со времени этого эксперимента, при котором земля вела себя как истеричная пациентка, которую разбудили из перманентного сна альфа-волны судорожно скачут и приводят в замешательство муравьев на их узеньких тропах жизниоба эти старых человека больше не чувствовали себя здесь спокойно.

Там, где раньше были лишь улыбки и приветы, теперь они почувствовали вызов, и этот вызов первым делом отбил у них аппетит. У них возникло подозрение, что между ними затесалась какая-то неведомая сила; даже основательная заправка посредством сна не могла избавить их от этой злой планомерной работы, в которую некий паук, казалось, вовлёк их своей паутиной. Мятыми пальцами они мнут свои закрытые глаза, в которые что-то пытается проникнуть, некое господство над их сущностью, которое нужно отвергнуть, но гонишь его в дверь, а оно ломится в окно к доживающим пенсионерам.

Что-то плетётся против них, что-то взбунтовалось под землёй, может быть федеральная армия? Может, они установили здесь тайные посты прослушки, чтобы скрыться от Востока, от этой нашей географической нерасторопности и широты вечно грозящего удара судьбы со стороны нецивилизованных?

Что-то с улыбкой отрицательно качает головой. Отгадайте ещё с двух раз, но потом автоматизированное колесо фортуны понесётся дальше и снесёт следующему палатному кандидату часть лица, а потом и голову. Ибо прогресс техники можно употребить и во зло нам, мы видим это хотя бы по атому. Вот уже много лет мы не читали на эту тему хорошей прессы, потому что должны воспринимать эту милую природную силу как насилие над нами и нашими детьми.

Каждому из нас только дай топор в руки, и мы избавим будущее поколение от привидений, ведь деревья тоже могут сняться с места и блуждать. Лучше мы оставим красоту навеки пребывать на земле в нашем собственном облике. Гудрун Бихлер начала изучать философию, но не смогла довести это до конца. Теперь не она ищет, а сама является предметом поисков.