Изумрудные ножные латы со знаком кита

Нефритовые ножные латы - Предмет - World of Warcraft

Все перемешалось в кровавую кашу: сверкающие латы, темные куртки разбойников, Споткнуться он не боялся — каждый камешек был знаком, каждая .. Торчащие стебельки света, искристые радужные волосы, изумрудные рассказывал набившимся в «касатку» молодкам об охоте на китов. был знаком Муцию: он проехал Персию, Аравию, где кони благороднее личественным растениям, достиг границ Китая и Тибета, где живой бог изумрудов. мой — одни ножные латы (кнэмиды), в восьмой — нало- котники. Вождь подал знак: он хочет речь держать. Сдвоив Возникли в толще изумрудных волн, Ножные латы, панцирь, рукавицы, западного Китая .

Вековое а в некоторых частях Индии почти двухвековое господство британцев наложило мощный отпечаток на культуру субконтинента. Современная культура основных стран Южной Азии — это результат сложного взаимодействия местных традиций и европейской культуры в ее британском варианте.

Нефритовые ножные латы

Установление британской власти определяет и ближний рубеж нашей подборки. В XIX—XX веках индийские литературы одна за другой пережили коренную перестройку, восприняв европейские идеи и формы.

Чтобы вкратце дать представление о масштабах этой перестройки, можно сравнить ее с теми изменениями, которые произошли в русской литературе после реформ Петра I. Воспользовавшись этим сравнением, подчеркнем и разницу между Индией и Россией.

Для нашего современного читателя гораздо более значима послепетровская литература, допетровскую он почти не знает. Классика — это то, что, во-первых, отделено от нас и временем, и коренными сдвигами в культуре, но, во-вторых, остается источником и мерилом ценностей.

Дальний рубеж нашей подборки — начало нашей эры — определен целым рядом обстоятельства структурой БВЛ, сохранностью памятников индийской словесности и, не в последнюю очередь, свойствами самой истории индийской литературы, в той мере, в какой она реконструирована исследователями. Индийскую литературу нельзя представлять себе как нечто подобное какой-либо национальной европейской литературе, например, русской или французской, в истории которых основные авторы выстраиваются в единую линию преемственности: Блока или от П.

Индийская литература, как и европейская литература[4] в целом, — это большое дерево со сложной корневой системой и многими ветвями. Пожалуй к индийской литературе лучше всего подходит сравнение с баньяновым деревом, которое одно может разрастись в целый лес. В Европе таких деревьев. Отростки баньяна, опускаясь до земли, укореняются в ней, превращаются в стволы, и у старого дерева в густом переплетении стволов, ветвей и корней не сразу поймешь, что из чего растет и что с чем как соединено.

Сравнение с баньяном может пояснить и понятие о единстве индийской литературы. Дерево этой литературы в общем-то едино хотя и переплетено многими ветвями с соседними деревьями, а меж его ветвей-стволов кое-где растут независимые побегино единство это можно увидеть лишь с определенного расстояния, со стороны. Но, пожалуй, нет таких специалистов-полиглотов, которые могли бы оценить в подлинниках даже лишь те произведения, которые представлены в нашей подборке, при всей ее неполноте.

Чтобы понять судьбы индийской словесности, нужно отвлечься от нашего современного представления о литературе, распространяемой печатным способом[5] в более или менее однородном обществе.

Население Индии на протяжении всей своей истории было разделено множеством этнических, языковых, политических, религиозных и кастовых барьеров, и большая часть произведений словесности не пересекала этих барьеров, оставалась достоянием тех или иных общественных групп, сохранялась или исчезала вместе с.

В Индии преимущественной и наиболее ценимой формой передачи культурной информации от человека человеку и от поколения поколению было живое слово. Предпочтение устной речи писанному тексту связано с несколькими свойствами индийской культуры: В тропическом климате плохо сохранялись основные материалы для письма: Лучше всего — в устной или письменной форме — сохранялось то, что не утрачивало своего значения, — особенно значения священного, религиозного, — для больших и устойчивых социально-культурных традиций.

Так ведические гимны передаются брахманами изустно от учителя к ученику в течение трех тысяч лет. Напротив, санскритская драма и санскритская поэзия, существовавшие в более узком общественном кругу, оказались и более беззащитными перед случайностями истории.

Например, один из первых драматургов на санскрите, Бхаса, долгое время был известен исследователям лишь по имени, и только в начале XX века на крайнем юге Индии, в Керале, было найдено несколько рукописей, приписываемых Бхасе.

Забвение памятников словесности нередко объясняется сменой господствующих религий и борьбой религиозных групп. Так, например, древнейшая тамильская поэзия начала нашей эры была к XIX веку забыта, потому что оказалась чуждой восторжествовавшим среди тамилов формам индуизма. Произведения мусульманских авторов, как правило, сохранились для нас с более отдаленных времен и в более надежной традиции.

Вместе с тем мусульманские завоевания способствовали несохранению многих немусульманских памятников. Так или иначе, в силу различных природных и человеческих причин большинство индийских рукописей, дошедших до нас, не старше XVIII века. Чаще всего рукописи, как и произведения, поддаются датировке лишь предположительной и приблизительной.

Хронология индийской литературы, как и хронология всей индийской истории, — это область, где трудно достичь определенности. Из двух рассматриваемых здесь тысячелетий нашей эры особенно плохо в этом отношении обстоит дело с первым. Во II тысячелетии хронология немного проясняется, так что почти всех авторов можно распределить по векам с точностью до половины столетия. В I тысячелетии точность обычно ниже — до нескольких веков. В этом смысле I тыс. Но историк литературы видит огромные содержательные различия между.

Литературная история, начиная с первых веков нашей эры, выглядит сложнее: Велики были политические и общекультурные сдвиги, происшедшие в Индии к началу новой эры. Приход Александра Македонского IV. На рубеже эпох складывается великое но недолговечное и загадочное для историков Кушанское государство, соединившее Северную Индию с Центральной Азией.

В это же время на юге Индии утверждаются крупные местные государства, в том числе тамильские. Очевидно, именно в эти века интенсивных межкультурных контактов и мощных государственных образований новое качество приобрела и литература. Язык ариев, древняя стадия которого отражена в ведах, был подвержен, как всякий живой язык, и диалектальным различиям, и изменению во времени.

К тому же реформаторские движения, вроде джайнизма и буддизма, сознательно бунтовали против освященных ведами языковых норм и использовали для своих проповедей и произведений живые формы речи, уже далеко от этих норм отошедшие. Поэтому ученые-брахманы, хранители традиций вед, стремились кодифицировать свой язык, чтобы удержать его в определенных рамках. Усилия грамматиков может быть, не одного поколения нашли свое блестящее завершение в трактате П;а;нини предположительно IV.

Самые ранние дошедшие до нас индийские надписи, эдикты буддистского императора Ашоки III. Борьба между санскритом и пракритами за господство в литературе и в иных сферах длилась чуть ли не тысячу лет; в конце концов победу одержал санскрит, оттеснив своих многочисленных соперников[10] на второстепенные роли. Даже буддисты и джайны, чьи священные тексты первоначально были составлены на пракритах, в конце концов перешли на санскрит. Волею судьбы древнейшие цельные образцы послеэпической санскритской поэзии, дошедшие до нас не считая нескольких отрывочных строк, сохранившихся от более ранних времен— это произведения буддистского автора Ашвагхоши предположительно II.

Его значение для Индии подобно и даже более велико, чем значение древнегреческого и латинского языков вместе взятых для культуры Европы. Именно на санскрите наиболее полно и наиболее универсально были выражены в слове религиозные, философские, социальные, эстетические и другие идеи и идеалы индийской культуры.

Санскрит понимали и на санскрите творили по всей Южной Азии и даже за ее пределами. Санскритская литература в широком смысле то есть включая, с одной стороны, все памятники письменности на классическом санскрите, а с другой — тексты ведические, эпические, буддистские и др. Зародившись три тысячи лет назад, она отнюдь не умерла и. Среди ученых нет единого мнения о том, был ли санскрит когда-либо разговорным языком широких слоев населения или всегда представлял собой язык образованной элиты.

Во всяком случае, в I тысячелетии, когда создавались величайшие шедевры санскритской литературы, ее язык уже определенно не был обиходным языком народа. Социальное положение санскрита в это и последующие времена сравнимо с положением латыни в средневековой Европе. Как и во многих других случаях, сравнение с Европой тут же выявляет и существенное отличие Индии. Средневековая латинская художественная литература при всей своей ценности занимает пока что?

Санскритская литература, бесспорно, принадлежит к величайшим проявлениям индийской культуры. Каноны, выработанные на санскрите, послужили определяющими образцами для большинства прочих индийских литератур. Величие санскритской словесности прежде затмевало в глазах исследователей другие не менее значимые литературы субконтинента — дравидские и новоиндийские. Так, сравнительно недавно индологи осознали тот факт, что тамильская литературная традиция по древности и богатству вполне сопоставима с санскритской и в своих истоках во многом от санскрита независима.

Лишь в конце XIX — начале XX века была открыта и издана и до сих пор недостаточно изучена древнейшая тамильская поэзия. Она создавалась, как полагают исследователи, в основном с I. В этой поэзии, подчиненной уже своеобразным канонам, мы видим изображение двух сфер человеческой жизни: Личное и общественное здесь большей частью — это любовь и война.

Древнетамильская поэзия обнаруживает знакомство с арийским Севером, но весьма самобытна и по форме, и по содержанию. Более того, есть основания полагать, что древнетамильская поэзия оказала влияние на пракритскую любовную лирику, известную нам по антологии Халы, и через нее — на последующую любовную поэзию на санскрите.

Влияние арийского Севера индуизма, буддизма, джайнизма на дравидский Юг усилилось к середине I тысячелетия. Но ни формальный ритуализм индуизма, ни сухая рассудочность джайнов, ни даже поэтичная, но слишком уклончивая проповедь буддистов не смогли, очевидно, вполне удовлетворить эмоциональную тамильскую душу. И вот, в VI—VIII веках, в результате социальных и идеологических процессов, теперь не совсем нам ясных, возникают религиозные движения экстатических поклонников бхактов Шивы и Вишну.

Этот бунт дравидского субстрата вместо идеалов аскетизма и воздержания провозгласил безудержную любовь к богу нередко связанную с восторженным приятием чувственного мира высшей мудростью человека.

Полагают, что на формирование тамильского бхакти могло оказать влияние и христианство. И шиваиты и вишнуиты создали богатую поэзию, которая до сих пор служит духовной пищей тамилам. Историк индийской литературы отметит, что именно тамильские поэты-бхакты соединили в своей поэзии и в своей теологии традиции любовной лирики с традицией религиозных гимнов.

  • Портал:World of Warcraft
  • Славные ножные латы
  • Изумрудные башмаки

Это сочетание эротики с мистикой получило в дальнейшем широкое распространение в поэзии Северной Индии. Позже это влияние еще более усиливалось. Три другие крупные дравидские литературы — на языках ка;ннада, те;лугу и малаяла;м, сложившиеся позже, чем тамильская, с первых своих шагов следовали в основном североиндийским образцам и лишь в гораздо меньшей степени тамильским.

С этой точки зрения последним выдающимся поэтом на санскрите называют Джаядеву XII. Следует, однако, иметь в виду, что изучение и истолкование санскритской и всей индийской литературы предопределялись европейскими вкусами и оценками.

Более того, исследователи подходили к индийской литературе большей частью как филологи, но не как собственно литературоведы. Иными словами, изучение индийской литературы как особого эстетического явления, пожалуй, только начинается. В связи с этим, по всей видимости, намечается перелом и в подходе к традиционной периодизации санскритской литературы. Во всяком случае, творчество на санскрите практически никогда не прерывалось и продолжается в наши дни. Санскрит упомянут в Конституции Республики Индии в списке основных языков страны.

Литературная Академия Республики Индии регулярно присуждает премии за достижения в области санскритской литературы. Трудно сказать, какова абсолютная художественная ценность современных произведений на санскрите, но столь же трудно предугадать, как будет выглядеть в будущем история санскритской словесности, когда наши знания и суждения о ней претерпят неизбежные перемены.

В Индии нечто подобное произошло с санскритом, однако в иные исторические сроки и в несколько стадий. Выше мы видели, что одно поколение отпрысков, пракриты, взбунтовавшееся против санскрита, было им в конце концов усмирено и практически задавлено. Во второй половине I тысячелетия в литературное употребление кое-где выбились представители следующего этапа языковой эволюции.

На различных языках-апабхранша была создана, очевидно, довольно обширная литература, которая, однако, еще почти совсем не изучена. Только следующему поколению живых языков, так называемым новоиндийским или новоиндоарийскимвозникшим в начале или в середине II тысячелетия а в отдельных случаях и позжев конце концов удалось восторжествовать над санскритом — и то лишь в XIX—XX веках.

Во II тысячелетии в литературном мире Индии большую роль начал играть совершенно новый компонент — мусульманский. Мусульмане принесли с собой литературные традиции Западной Азии и два основных языка исламской культуры: Арабский был в основном языком теологии и получил в Индии лишь незначительное употребление в сфере художественного творчества.

Персидский же несколько веков до XIX. В Индии сложилась богатая литература на персидском языке, которую создавали как иммигранты, так и местные уроженцы. Эта литература имела не только местное, индийское значение, но стала неотъемлемой и выдающейся частью всей персоязычной традиции. Персоязычная литература в Индии полнокровно жила вплоть до XX века: Власть мусульман лишила санскрит поддержки сильных мира сего, и это не могло не сказаться в первую очередь на художественном творчестве.

В то же время мусульманские завоевания повлекли за собой двоякое раздробление индийского культурного мира: Толпа взревела, увидев кровь, брызнувшую во все стороны из пробитых ладоней и ступней некроманта.

Часто работая молотками, профосы вбивали клинья все глубже и глубже в древесину. Ни крика, ни стона. Кровь, обильно сочившаяся из ран некроманта, смешавшись с дождевым потоком, растеклась по всему помосту.

Палачи не заметили, что кровавые дорожки, красными змейками, словно живые потянулись к столбам древа мертвых. Профосы, вогнав клинья по шляпки, прикрепили к четырем концам креста веревки, перекинутые через блоки на верхушках столбов. Ухватившись за рукоятки, они начали крутить зубчатый механизм передач. Крест плашмя, с распятым на нем некромантом, стал медленно подниматься ввысь. Профосы не ведая усталости, крутили рукоятки, пока крест не достиг вершины столбов.

Дождь усилился, его потоки слепили глаза людей, мешали разглядеть раскачивающийся в порывах ветра крест, с распятым на нем некромантом. Тьма, изредка пронизываемая яркими всполохами молний, сгустилась, стала плотнее, осязаемее. Люди, все как один, задрав головы вверх, ждали, когда оживет древо мертвых и поглотит некроманта заживо. Внезапно страшный крик одного из профосов, прорезал воздух площади Правосудия.

Толпа разом посмотрела на постамент. Гибкая, тонкая ветвь, буквально выскользнув из древа мертвых, обхватило ногу палача и потащило его к стволу. Человек, оставляя за собой кровавый след, дико крича, обламывая ногти, цепляясь пальцами за каменный настил помоста, в мгновение ока был притянут к древу. Ветвь, обмотав человека как змея, напряглась подобно мышце, впиваясь в кожу палача.

Его крик разом оборвался. Затрещали кости, во все стороны брызнула кровь. По коре, волной пробежала судорога, древо, громко треснув, раскрылось наподобие гигантской пасти хищника, полностью поглотив человека, ствол захлопнулся. Словно клубок змей, появились новые ветви.

Они росли, утолщались, покрывались шипами.

Поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии

Люди стояли как вкопанные, не в силах сделать и шага. Первыми опомнились палачи, попытались бежать, поздно. Ветви схватили их, разорвали на части, утащив куски окровавленной плоти внутрь древа. Гибкая ветвь, словно хлыст стегнула его по шее, голову воина разом снесло, и она полетела в толпу, мгновенно хлынувшую. Надо отдать должное воинам Аркина они не испугались и не побежали.

Выступив вперед плотным строем, рубя мечами ветви, стреляя из арбалетов, они попытались уничтожить древа мертвых. Звон стали, крики раненых, проклятия разрываемых на части людей, все звуки площади Правосудия смешались в боевой, единый гул.

Кровь лилась рекой, всполохи молний освещали картину невиданного боя. Отсеченные, бьющиеся в агонии ветви походили на щупальца гидры, окатывая воинов целым потоком липкой, зловонной жидкости, черного цвета. Ядовитый сок древа мертвых, растворял сталь и плоть, мгновенно превращая воинов в бесформенную кровавую массу. Тут и там боевой клич сменялся предсмертным воем, хрипом человека разрываемого на куски.

Лошади вместе с всадниками, от страшных по силе ударов ветвей, взлетали в воздух и разрывались, так и не упав наземь. Побегов становилось все больше и. Сжимаясь, ветвь словно выстреливала вперед, насаживая как на копье по несколько воинов. Солдаты дрогнули, попятились назад, из последних сил отбивая атаку сотни ветвей, что впитывая в себя кровь, росли на глазах.

Ветви, на десятки шагов, хлестали все и. Обвивались вокруг людей, пожирали их плоть, затаскивали внутрь стволов. Площадь Правосудия мгновенно опустела. Сотни людей бежали, втаптывая друг друга в грязь, перемешанную с кровью.

Над площадью, шипя и разбрызгивая искры, пронеслись с десяток фаерболов. В бой вступили маги — огневики. Малые и большие, ослепительно яркие в темноте, огненные шары понеслись к плахе. Оглушительная череда взрывов, всполохов красного и синего пламени на секунду обхватили древа мертвых.

Во все стороны брызнула черная жижа, полетели куски древесной, живой плоти. Стволы закачались, яростный визг, от которого заложило уши, повис над площадью. Древа горели, стволы качались из стороны в сторону, ветви-щупальца хлестали как бичи, круша камень помоста и зданий.

Казалось, победа близка, и древа обречены, но огонь внезапно потух, черная кора древ пульсировала и сжималась как человеческая кожа. Противный запах паленого мяса повис над площадью, камень помоста местами расплавленный, внезапно треснул. Стволы древа стали быстро утолщаться, и расти вверх, устремляясь к темным небесам Аркина. Ветви — щупальца, змеями вытягиваясь во все стороны, хватали куски растерзанной плоти, окунались в лужи крови, всасывая ее в. Абсолютная тишина повисла над площадью Правосудия.

Лишь изредка нарушаемая стонами и хрипением раненных, заживо поедаемых древом мертвых. Внезапно в выси, где во мраке, висел крест с распятым некромантом, раздался крик полный боли и ненависти: Трой не мог видеть ту бойню что разыгралась под ним, но все чувствовал. Боль, страх, смерть сотен и сотен людей, разрываемых на куски, поедаемых заживо.

Он буквально впитывал в себя их страдания, насыщался эманациями мертвых. Трой знал, какая могучая сила собралась в. Ему ничего не стоит голыми руками разорвать свои путы, выдернуть стальные клинья. Уничтожить все и. Но он ждал, обряд должен быть доведен до конца, иначе смерть всех этих людей была напрасна. Страшная боль пронзила сознание некроманта, словно в мозг вогнали раскаленный шип.

Древесная плоть всасывала в себя плоть людскую, медленно растворяя кожу. Трой чувствовал, как медленно, под действием сока, разлагается его спина, руки, ноги, тело погружается в древо мертвых. Некромант терпел невыносимую боль, от которой хотелось сойти с ума, умереть, но он не мог позволить себе. Нельзя уходить в Серые Пределы, нельзя, иначе все зря!

Боль внезапно отпустила, сознание стало гаснуть, появилась легкость во всем теле. Нет не смерти, а того, что он не смог перенести Испытание. Доведи начатое до конца. Скажи формулу заклятья Перерождения, спеши, время на исходе.

Эвиал - Ринат Таштабанов

Боль снова вернулась, еще страшнее чем. Тело Троя буквально растворялось, впитываясь в древо креста, кости оголялись.

Он почувствовал, как кора раздвинулась в стороны, и его плоть стала погружаться внутрь креста. Трой собрал все силы воедино. Мощь мертвых душ, людские страдания буквально разрывали его сущность на части, напитывали его невероятной силой.

Формула заклятья рвалась наружу. Секунду спустя, прежде чем тело некроманта было поглощено, в голове Троя, чей-то голос очень тихо произнес: Страшный по силе раскат грома, от которого дрогнула земля, буквально раздвинул небеса. Столб пламени низвергся вниз, полностью поглотив плаху и древа мертвых. Спустя мгновение все исчезло в огне. К центру обезлюдившей площади Правосудия, покачиваясь, шел человек. Некогда могучий и сильный, теперь он был лишь тенью.

Архипрелат Аркина — Энгабар, подошел к огромному провалу в брусчатке площади. Обугленная земля, расплавленные камни, все то, что осталось от плахи.

Пустой глазницей черепа, зиял провал в земле, от него веяло болью и страхом. Словно открылись врата в мир иной. Мир Тьмы и Смерти.

Где бы ты не был, прости меня! Одинокая слеза, блеснув ярким алмазом, потекла по его щеке, и тут же застыла, превратившись в кристалл льда. Хмурое небо Аркина побелело, пошел первый снег. Полная луна и мириады ярких звезд, что разбросаны по небосводу, словно драгоценные сверкающие камни показались лишь на мгновение, чтобы тут же скрыться за облаками.

Тьма, непроницаемая, почти осязаемая, неспешно обволакивая землю, дикий лес, речку Быстрянку ползла в сторону поселения людей. Фермеров — землепашцев и охотников — промысловиков. Добравшись до защитного частокола, что неровным кольцом обхватывал довольно большое село, в несколько десятков добротных рубленых изб.

Тьма словно остановилась, помедлила, наткнувшись на острые, тесаные бревна частокола, но затем двинулась. Накрывая собой избу за избой, сруб за срубом. Медленно и неотвратимо приближаясь к церквушке, что стоит в центре села. Один за другим, в окнах изб, гасли немногочисленные огоньки масляных лампад. Стихли разговоры, смех, плач и крики детей.

Перестали брехать псы, коровы, овцы, куры запертые по сараям, наконец угомонились. Сон и тишина овладели селом, ночь вступила в свои полные права. Где — то в глубине темного, такого зловещего в ночи леса ухнул филин, треснула ветка. Часовой на высокой дозорной вышке, молодой здоровый парень, с трудом продрав глаза, выглянул из-за тесаных бревен.

С минуту он вглядывался в сторону леса. Ничего, ни шума зверей, ни гомона птиц. Лишь только злой холодный ветер, завывал сквозь щели в бревнах. Молодец зябко поежился, поплотнее завернулся в тулуп из овчины. Затем сонным взглядом он посмотрел на тугой лук, полный колчан стрел, подлил масла в нещадно чадящую плошку. И проклиная судьбу, а особо старосту Берга за то, что он направил его на пост в такую холодную ночь, уткнувшись в тюфяк набитый сеном, захрапел.

Он не заметил, что дрожащий на ветру язычок пламени несколько раз судорожно дернулся и погас. Словно его задули чьи-то невидимые губы. Из семи ночных сторожей, что должны были бодрствовать всю ночь и охранять село от волков, упырей и иной Нечисти, не спал только Дерк. Сильный, крупный мужчина лет 40, 45, но уже весь седой. Его мужественное лицо, наискось пересекал страшный шрам, оставленный когтями медведя — шатуна. Кисти левой руки не. Вместо нее, на металлической пластине приторочен нож.

С зазубренным, длинной в ладонь мужчины лезвием. Несмотря на увечье, Дерк был один из самых сильных бойцов села и мало кто из молодых, отваживался выйти с ним на кулачный бой. Видя, что огонек на соседней дозорной вышке погас и не загорелся вновь, Дерк в сердцах сплюнул: Опять этот увалень Энджи дрыхнет.

Ему только коров пасти, да девкам юбки задирать, а не дозор нести, службу править. Дерк ухватил правой рукой факел, и поднял его, стараясь охватить светом побольше пространства.

Не видно ни зги. Еще выше подняв факел, Дерк старался рассмотреть лес, что начинался в ста шагах от. Не блеснут ли у опушки волчьи буркала, не мелькнет ли тень упыря в верхушках деревьев. Глаза Дерка начали слезиться и болеть, злой, холодный ветер трепал его волосы.

Всю впустую, лес хранил молчание. Но Дерк чувствовал угрозу, пока еще невидимую, но неотвратимо приближающуюся к селу. Что это могло быть, он не знал, но каким-то шестым чувством понимал, быть скорому бою.

Дерк не заметил, что недалеко от его вышки вроде как тявкнул пес, или скрипнула дверь избы и какая-то тень, под прикрытием забора мелькнула в сумраке ночи. Хельга давно притворялась спящей, дожидаясь пока не уснет муж. Еще с вечера она приготовила сытный ужин и не скупилась как обычно на добрую кружку пива. Ей нужна была эта ночь. Для цели ведомой только ей — скорбящей, безутешной матери.

Не прошло и месяца, как она потеряла своего первенца — Трорта, мальчика прожившего только три зимы. Неведомая хворь унесла его младую жизнь, несмотря на все усилия местной знахарки и горячие молитвы Хельги. Она, потеряв сына, чуть не сошла с ума, даже пыталась покончить с.

Что по местным законам один из смертных грехов. Священник грозил ей отлучением от церкви и гиеной огненной. Но ей было все равно, без сына она не мыслила себя, своей жизни.