Студенты познакомились с поэзией гарсиа лорка

Book: Гарсиа Лорка

Памятник Федерико Гарсии Лорке в Мадриде, Испания Преподаватель права Фернандо де лос Риос познакомился с Лоркой еще его вместе с другими студентами в познавательное путешествие по Испании, кружком журнале, а вскоре поэзия властно предъявила права на Федерико. Федерико Гарсиа Лорка, поэт, драматург, режиссер. факультет литературы, где он познакомился с выдающимися деятелями С года поэт руководил театральной труппой "Балаган" ("La Barraca"), состоявшей из студентов. творческие направления - если е годы писатель посвящал поэзии. Гарсиа Лорка, поэт тайны, глухой голос из-под маски, сам одержим предчувствием Его поэзия темна и мрачна — дьявольски чарующей игрой ее созвучий, Фернандо де лос Риос познакомился с Лоркой годом ранее в «Атенео» .. Здесь так и виден наш Федерико — весьма посредственный студент на.

Федерико боялся даже смеяться, чтобы не пропустить чего-нибудь. Господи, сделай так, чтобы это счастье никогда не кончалось! Нашлась и на дона Кристобаля управа — он решил жениться. К нему привели Роситу, готовую пойти за проезжего молодца, за святого отца, за военного, за плута отменного, за генерала сердитого, за дурака набитого или хоть за целых двадцать — только бы повенчаться!

Дон Кристобаль все время заставал жену то с цыганом, то с гвардейцем, то с доктором, то с больным, и такие пошли между супругами объяснения, что родители начали тревожно переглядываться поверх головы Федерико.

Но тут, наконец, крокодил, схватив дона Кристобаля поперек живота, утащил его куда-то. Директор вышел на аплодисменты — потный, красный, с надетой на руку безжизненной куклой, вовсе не похожей на того весельчака и буяна, который только что скандалил там, над ширмой. Назавтра же скамеечка во дворе была превращена в первый ряд театра. Из одеяла, повешенного на веревку, вышла превосходная ширма; в куклах и игрушках недостатка не. Правда, мать, недовольная чем-то, не хотела смотреть его спектакли, зато Пакито эти спектакли пришлись по вкусу больше, чем мессы и проповеди.

Book: Гарсиа Лорка

А потом, прослышав про его театр, во двор стали собираться соседские дети, и Федерико, присочиняя все новые подробности, без конца разыгрывал перед этой шумной публикой невероятные похождения дона Кристобаля.

Теперь уж он знал, что это цыгане, и не здешние, оседлые — не хитанос, а бродячие — унгарос. Повернувшись, Федерико бросился в кухню, схватил самый большой из хлебов, понес. Донья Висента поспешила за сыном. Две пары грязных рук, судорожно вцепившись в хлеб, тянули его, каждая в свою сторону. Но старший, не поднимая головы, рванул добычу к себе, презрительно сплюнул и пробормотал: Ножи не для этого! Он ловко переломил хлеб о колено, протянул половину товарищу и буркнул: Младший тоже сплюнул и побрел за ним, не оборачиваясь.

Перед сном Федерико играл, как обычно, в им самим придуманную игру: Стены домика он делал как можно толще, чтобы служили надежной защитой от непогоды и бури, от всяческого зла, свирепствовавшего снаружи.

На этот раз ему захотелось взять в свой домик и тех голодных мальчишек, которых он видел. Однако из этого ничего не выходило. Цыганятам нечего было делать в тепле и уюте, они целиком принадлежали миру, бушующему за стенами. Но без них и ему почему-то неинтересно показалось оставаться в уютном домике.

Любимая игра разонравилась Федерико. Больше он не играл в. Односельчане его были и сами народ грамотный, книги пользовались здесь почетом, но увлечение Антонио Родригеса Эспиносы — так звали башмачника — вскоре приняло характер чрезмерный и разрушительный.

По нескольку дней он не брал в руки ни шила, ни молотка; груда обуви пылилась в углу, а когда являлись разгневанные заказчики, Антонио приглашал их полюбоваться новым романом Переса Гальдоса либо с воодушевлением развертывал перед ними программу ассоциации свободных общин, изложенную в брошюре знаменитого анархиста Педро Кропоткина.

В конце концов жители Аскеросы стали ездить в соседнее селение Пинос Пуэнте; для тамошнего башмачника наступила эпоха процветания, Антонио же пришлось подумать о перемене профессии. Он так и сделал: Предложение было встречено без восторга: Но выбирать не приходилось, школы в деревне до сих пор не.

Решили попробовать — и вскоре не могли нахвалиться учителем. Дети радовали родителей успехами, без конца рассказывали, как интересно на уроках у дона Антонио. Излишне пылок, правда, но это пройдет. Учитель Родригес Эспиноса стал одним из самых уважаемых граждан Аскеросы. Давно уж не засиживался он по ночам над книгами и о былой восторженности вспоминал с неловким чувством. Профессия учителя оказалась ремеслом, не хуже и не лучше всякого другого. Дети делились на прилежных, тупиц, озорников; для воздействия на них существовала целая система наказаний и поощрений, и, убеждаясь в безошибочности этой системы, он каждый раз испытывал какое-то горькое удовлетворение.

Худенький мальчик, которого привела к нему супруга сеньора Гарсиа, озорником не был, что вовсе не обрадовало дона Антонио, так как самые способные ученики принадлежали именно к этой категории. О прилежании и говорить нечего: Дон Антонио пытался расшевелить его — подбадривал, упрекал, стыдил, но все оказалось бесполезно: И все же что-то мешало учителю зачислить мальчика в разряд тупиц и махнуть на него рукой.

Там, за этими темными глазами, находился ревниво охраняемый мир, недоступный для. Это становилось уже вопросом самолюбия. Он решил поговорить с Федерико наедине, тщательно продумал разговор: Приказав Федерико зайти к нему после уроков, дон Антонио нарочно задержался: Дверь была неплотно притворена; прежде чем войти, он поглядел в щель.

Мальчик сидел посредине комнаты на стуле — тоненькие ноги не доставали до пола — и вертел головой, следя за солнечным зайчиком, метавшимся по стенам. Федерико обернулся на скрип. Застигнутая врасплох улыбка дрожала на его лице; глаза, обычно сумрачные, доверчиво приглашали порадоваться маленькому чуду.

И вдруг дон Антонио услышал в себе самом такую же бескорыстную радость.

Самая печальная радость. Федерико Гарсиа Лорка

Чувство свободы и легкости охватило. Все подготовленные слова провалились куда-то, новых не хотелось подыскивать. Неожиданная мысль — минуту назад она показалась бы нелепой — пришла ему в голову. Сперва Федерико ничего не понял. Он ждал выговора, а учитель молчал и смотрел на него, словно впервые. Потом дон Антонио подошел к книжному шкафу, достал оттуда толстую книгу и уселся с ней в кресло. Федерико подумал уже, что учитель забыл о его присутствии, но тут дон Антонио взглядом призвал его ко вниманию и принялся не то рассказывать, не то читать вслух.

Все же он попробовал вслушаться. Это не было похоже ни на учебник, ни на книжку о послушных и благочестивых детях, которую им с братом читали дома. Он припомнил отцовские рассказы, только в рассказах все происходило быстро, а здесь наоборот — медленно-медленно. Почему было так интересно узнавать, как чистил незадачливый идальго свои заржавевшие доспехи, как он испытывал их и подыскивал подходящее имя своей кляче?

Федерико Гарсиа Лорка. "Избиение младенцев" / Библейский сюжет / Телеканал Культура

Кое-что учитель пропускал, кое-что пересказывал своими словами, а сам все посматривал: Мальчик слишком мал, не стоило, быть может, начинать с этой книги. Но вот Федерико ощупью, словно слепой, слез со стула, подошел к учителю, громко задышал ему в щеку. В расширившихся темных глазах стояло то самое отсутствующее выражение, которое обычно выводило из себя дона Антонио. Сейчас оно наполнило его торжеством. Так началась их дружба.

В классе все оставалось по-старому, разве что учитель стал снисходительнее, а ученик — чуточку внимательней. А после уроков Федерико забирался в комнату дона Антонио, тот раскрывал книгу на заложенном месте, и стены расступались, а коврик под ногами превращался в каменистую дорогу, по которой шли они, не отставая ни на шаг от Рыцаря Печального Образа. Да, это был самый настоящий рыцарь — искатель приключений, защитник обиженных, не уступавший в благородстве и доблести Сиду Руй Диасу или Бернардо дель Карпио!

Только те, рыцари из романсов, обитали в своем особенном мире, никогда не покидая его пределов, не смешиваясь с обычной жизнью. Дон-Кихот же был сухопарый, нескладный, он выезжал в поле через ворота скотного двора, ел скудный трактирный ужин, ночевал в хижине у козопасов. И тем не менее человек этот вел себя, как сказочный герой.

Никакие препятствия, никакие разочарования не могли его остановить.

Марина Богданова - Лорка — ускользающий символ Испании - ИА REGNUM

Великаны оказывались ветряными мельницами, неприятельское войско — стадом баранов; Дон-Кихота колотили, обманывали, черной неблагодарностью отплачивали ему за добро. А он все-таки сражался за свою правду, и его упорство не казалось Федерико смешным.

Провожая мальчика домой, дон Антонио рассказывал о других книгах. Увлекаясь, он начинал говорить сбивчиво, произносил незнакомые имена, но Федерико слушал жадно, не переспрашивая, как слушал бы путешественника, возвратившегося из неведомых стран. Каждая книга была такой страной, под любым переплетом скрывалась дверь в чудесный мир, и при мыслях о приключениях, ожидающих его в этом мире, у Федерико дух захватывало.

В ответ он делился с учителем своими секретами, рассказывал ему о таких вещах, которые не доверил бы никому другому. Например, о тополях, находившихся вблизи дома сеньора Гарсиа. Если подкрасться к ним незаметно, то можно расслышать, как ворчит тополь-дедушка и как внуки, оправдываясь, бормочут что-то в ответ.

Дома расспрашивали, что было в школе. Не беда, вступался отец, над книгой можно посидеть и подольше. Навряд ли найдется другое сочинение, где бы так прекрасно была высмеяна злосчастная страсть к мечтаниям. Сколько вреда принесла эта страсть нам, испанцам! А дон Антонио на обратном пути останавливался под тополями и подолгу стоял, прислушиваясь к поскрипыванию старого расщепленного ствола, к невнятному лопотанию листьев. Казалось, там не один город, а.

Была, например, отцовская Гранада — город контор, складов, магазинов. Дон Федерико то и дело отправлялся туда, парадный и озабоченный, а возвращался усталый, но довольный, с кучей подарков для семьи. Гранада, где родилась и провела юность донья Висента, вся состояла из тихих садов и тенистых аллей, по которым прогуливались задумчивые девушки.

В этот город не ездили, его только вспоминали, хотя в особенно ласковые минуты мать и говорила Федерико: Была еще одна Гранада — ее Федерико представлял себе в виде нагромождения влажных камней, похожих на заплаканные лица. Эти лица смутно брезжили в его воображении всякий раз, когда он слышал романс о Мариане Пинеде, казненной за то, что не выдала заговорщиков: Что за горестный день в Гранаде — даже камни стали рыдать, как пошла на казнь Марьянита, но друзей отказалась предать Город, который открылся Федерико в тот день, когда мать наконец-то исполнила свое обещание, оказался похожим сразу на все описания и в то же время ни на что не похожим.

Подобное чувство испытал он над переводными картинками, увидев впервые, как под мокрыми пальцами, стирающими верхний слой бумаги, тусклый рисунок превращается в нечто ослепительное, праздничное, блистающее непросохшими красками. Все Гранады, о которых он слыхал, смешались здесь в пестром беспорядке.

Трамвай — новейшее электрическое чудо — громыхал и звенел возле древних ворот Эльвиры, слоноподобной каменной громады, стиснутой между скучными жилыми домами. В проеме каменной арки, изукрашенной затейливой резьбой, красовалась вывеска: На площади Пасео дель Салон бронзовый Колумб, преклонив колено перед королевой Исабель, горделиво развертывал карту неведомых земель, а кругом прогуливались девушки в светло-розовых платьях.

Впереди, за морем крыш, на зеленом пригорке высилась Альамбра — мавританская крепость, знакомая Федерико по многим рисункам. Но разве могли эти рисунки рассказать о том, как сумрачно выделяются темно-красные зубчатые стены и башни на синем небе? Разве кто-нибудь предупреждал, каким маленьким чувствуешь себя рядом с уносящимся в небо собором и как повсюду следят за тобой в Гранаде безмолвные снежные вершины, встающие за Альамброй?

Пунцовые, желтые, голубые чашечки свисают с балконов и террас, выглядывают из окон, покачиваются за железными прутьями оград. Ползучие растения взбираются до самых крыш, извиваясь по белым стенам, как зеленые змеи. Букеты в руках у встречных женщин, розы в их прическах, и даже в гриву ослика-водоноса вплетены виноградные листья. Первое время Федерико не оставляло ощущение, будто весь город окутан облаком, погружен во что-то вроде тумана или дыма.

Но воздух был настолько чист и прозрачен, что можно было различить все оттенки зелени на холме Альамбры — от яркой веселой травы до густых, почти черных кипарисов. Только потом Федерико понял: Этот звук примешивался к шарканью подошв и стуку колес, к выкрикам торговцев и жалобам нищих, он то вырастал в шум, то убавлялся до лепета, но никогда не пропадал окончательно. И вдруг Федерико узнал его: Тот же голос, что неумолчно звучал в полях вокруг Аскеросы, только здесь он все время менялся.

Вода журчала в канавках, с громким шелестом плясала в фонтанах, плескалась в берега текущих по городу рек — Дарро и Хениля; со всех сторон что-то булькало, капало, хлюпало, шлепалось о камень, шуршало по листьям, и все это сливалось в ровный шум, от которого приятно щекотало в затылке и хотелось дремать.

Мать рассказала Федерико, что и своей музыкой Гранада обязана маврам. Это их мастера не только провели в город ледяную воду, сбегающую с гор Сьерра-Невады, но и заставили ее петь, проходя по множеству труб и желобов, хитроумно устроенных таким образом, чтобы получались звуки различной высоты и силы. Песня воды сопровождала их на всех улицах и площадях Гранады.

Она бежала им навстречу по аллее, ведущей в Альамбру, доносилась через приоткрытую дверь часовни, в которой они стояли над величественной усыпальницей Фернандо и Исабель, вторила разговорам, когда они сидели в саду у подруги доньи Висенты — женщины в светло-розовом платье, с седеющими волосами, уложенными в крупные локоны.

Постепенно песня эта перестала казаться Федерико монотонной, в ней слышалось что-то знакомое, но он никак не мог вспомнить — что, и чувство досады смешивалось в нем со жгучей завистью ко всем счастливцам, которые живут в удивительном городе и могут каждый день наслаждаться его чудесами.

Уже лиловатый пар стлался по склонам окрестных гор, когда они вышли на маленькую площадь, посреди которой на пьедестале стояла мраморная женщина. Несколько девочек, взявшись за руки, медленно двигались в хороводе, распевая тоненькими голосами: Что за горестный день в Гранаде — даже камни стали рыдать Романс о Мариане Пинеде Так вот что целый день нашептывала ему вода!

Все в нем запело, зазвучало в унисон с этими хрупкими голосами, будто сам он слился с Гранадой, будто ее колдовская музыка струилась отныне и через. Досады как не бывало, беспричинная радость колыхнулась в груди, и голова закружилась от предчувствия неминуемого счастья: Все исполнилось, точно в сказке.

С площади Марианы Пинеды мать повела Федерико на улицу, где с одной стороны стояли здания, а с другой, изредка всплескивая, бежала Дарро. Остановившись перед двухэтажным домом, отличавшимся от соседних лишь тем, что зарешеченные окна в нем были замазаны изнутри чем-то белым, она спросила, загадочно улыбаясь, нравится ли этот дом Федерико. Ну, а хотел бы он в нем поселиться?

Вместе с нею, с отцом, с Пакито и сестренками. Странные все-таки бывают шутки у взрослых.

Федерико Гарсиа Лорка (–)

Он поглядел на мать исподлобья и вдруг понял, что это не шутка. Хочешь — иди вдоль Дарро до самого ее впадения в Хениль, слушай, как перекликаются прачки, колотя бельем о камни, гляди, как ребятишки бесстрашно плещутся в ледяной воде. Хочешь — отправляйся на площадь Бибаррамбла, где когда-то мавры состязались в воинском искусстве, а потом испанцы устраивали рыцарские турниры и сжигали на костре еретиков.

Или пройдись по Алькайсерии — похожей на ущелье улочке, до того узкой, что два человека, взявшись за руки, могут ее всю перегородить. Или войди в собор: А победители изображены на картине слева: Освоившись, Федерико стал отваживаться и на более дальние прогулки. Пройдя через весь город, он попадал на Новую площадь, а оттуда по улице, идущей в гору, поднимался между двумя рядами лавчонок к Гранадским воротам — полукруглой арке на толстых колоннах.

Сразу же за воротами начинались сады. Вперемежку росли здесь дубы и олеандры, вязы, лавры и еще много других деревьев, которые он и не знал, как называть.

Со всех сторон раздавалось журчанье, солнечные пятна дрожали на стволах, а сквозь просветы в листве виднелись нависавшие над головой коричневато-красные стены, увитые плющом. Но самое интересное находилось. По любой из трех аллей можно было подняться в Альамбру и целыми часами бродить по лабиринту из полуразрушенных зал, двориков, комнат и павильонов, разглядывать причудливую мозаику и таинственные письмена. Так он дошел однажды до Дворика Львов, где со всех сторон — галереи, украшенные тончайшим каменным кружевом, а посредине — бездействующий фонтан, вокруг которого уселись каменные львы, похожие на громадных собак.

В соседнем дворике оказался бассейн с такой неподвижной водой, что ее можно было принять за стекло. Забравшись так далеко, жалко было бы не подняться в Хенералифе — летний дворец мавританских владык, стоящий еще выше, чем Альамбра.

Из окон этого дворца Гранада со всеми своими домами и колокольнями казалась игрушечным городом, канувшим на дно зеленой пропасти. Блаженная лень охватывала Федерико; он готов был без конца сидеть тут, не думая ни о чем, а только глядя вниз и слушая пение невидимых ключей. Но снизу, с тропинки, доносилась незнакомая речь, слышался профессионально-восторженный голос гида, и нужно было поскорее спускаться по противоположному склону. Тут подстерегал его новый соблазн — гора Сакро-Монте, желто-бурая, голая, лишь кое-где утыканная кактусами и терновником.

Дорога идет вверх уступами, по одну сторону обрыв, по другую отвесная стена, местами выбеленная известкой, и в этих местах — отверстия, прикрытые занавесками. И по всей горе, куда ни глянь, прямо из земли поднимаются струйки дыма. Там, в пещерах, живут цыгане. Когда ветер вздувал занавеску, Федерико, замирая от страха, заглядывал внутрь, видел плетеные табуретки, посуду на полках, разноцветное тряпье на стенах, очаг, пылающий в глубине. Случалось, что навстречу ему звенела потревоженная гитара, выбегали цыганки в пестрых юбках, кубарем выкатывались голые малыши, но, увидев, что это не турист, все возвращались обратно.

Давно пора было возвращаться домой, есть хотелось нестерпимо, и мучила мысль о предстоящем возмездии за долгую отлучку. И все же, как Федерико ни торопился, он не мог заставить себя быстро идти по крутым и извилистым улочкам Альбайсина.

Старинное это предместье, где дома громоздились друг на друга, словно сваленные в кучу ураганом, жило своей жизнью, отличной от размеренной и нарядной жизни других кварталов Гранады.

Люди здесь выглядели беднее, но и свободнее, женщины орали во всю глотку, мужчины раскатисто хохотали и сквернословили. Из одних окон несся шум ткацких станков, в других виднелись гончары, и как же было не полюбоваться теми чудесами, которые они выделывали, превращая бесформенный ком глины в стройный кувшин!

Между тем дон Федерико Гарсиа выходит из. С тех пор как семья переехала в Гранаду — а для кого это было сделано, как не для детей, не для их образования? Целыми днями шатается по городу, домой приходит невесть когда, исцарапанный, одичавший, и тут же утыкается в книжку — отнюдь не в учебник!

И такого бездельника предоставить самому себе, разрешить ему самостоятельно готовиться к сдаче экзаменов на степень бакалавра? Началось это с того дня, когда, войдя в класс, он увидел, как несколько учеников, толкая друг друга и фыркая, прилаживают иголку к стулу учителя. Самым поразительным было то, что остальные смотрели на это спокойно, некоторые даже смеялись.

Он не успел еще ни на что решиться — из коридора донеслось шарканье, озорники кинулись по местам. Обнаружив иголку, он нисколько не удивился, ловко извлек ее и обвел класс азартным взглядом. Одни сидели, скромно потупившись, другие листали учебники, и только новичок, полуоткрыв рот, смотрел на него с непонятным, но, во всяком случае, дерзким выражением.

Так вот чьих рук это дело! В конце концов он был поставлен к стене истоял весь урок, слушая, как учитель диктует классу рассказ о разоблаченном злодействе. Хуанито был очень дурной мальчик; однажды он перелез через ограду и украл самую лучшую грушу, какая только была в саду Но когда он возвращался обратно, уверенный, что преступление его останется в тайне, с неба раздался голос, вещавший: Он неуверенно сказал соседу по парте, что, по-видимому, дон Луис человек добрый, и услыхал в ответ, что подобной скотины свет не видал.

Просто здесь учатся дети богатых родителей, и, поскольку за их обучение хорошо платят, наказывать их нельзя — так говорит директор, сосед сам слышал. Старшеклассники и не такое вытворяют.

Недавно они заключили между собой пари, носит ли корсет сеньор Канито, преподаватель географии, уж больно прямо он держится.

Подстерегли его на школьном дворе, привязали к столбу галереи и раздели до пояса. Оказалось, никакого корсета на нем нет, и те, кто проспорил, до того разозлились, что вылили с балкона на учителя кувшин воды. Федерико больше не слушал, с него было.

Он заявил родителям, что не пойдет больше в школу. Но отец насупился, мать расплакалась. Потянулись постылые, неотличимые друг от друга недели. Хуже была пронзительная тоска, не отпускавшая Федерико с той минуты, как он входил в класс и из всех на свете цветов оставались только черный цвет парт, доски, учительских сюртуков да белый — стен, потолка, бумаги, мела, из всех на свете звуков — только ровное гудение голосов, скрип перьев, шелест перелистываемых страниц, из всех запахов — лишь смешанный, кислый запах чернил и пыли.

На уроках грамматики составляли таблицы, на уроках географии чертили карты, а на уроках истории и составляли таблицы и чертили карты. Когда учитель говорил о чужих странах, представить эти страны можно было только в виде раскрашенных кусков бумаги, а если учитель рассказывал о королях или полководцах, то было совершенно ясно, что это не люди, а просто имена с двумя датами, соединенными черточкой.

Да полно, шумит ли еще там, снаружи, Гранада, и переливается ли на солнце снег окрестных вершин, и дышат ли в садах тяжелые, осенние цветы? Безобидный, рассеянный, он мог целыми часами разглагольствовать с кафедры о любимом предмете, предоставляя ученикам заниматься чем угодно. Он называл знакомые книги, говорил о Дон-Кихоте, Стойком принце и других людях, которые давно уже расположились в жизни Федерико, словно в собственном доме, наполнив ее своими похождениями, спорами и безумствами.

Но чем больше рассуждал учитель, тем становилось скучнее. Друзья — живые, теплые — тускнели, рассыпались в слова. Истаял на глазах Рыцарь Печального Образа, превратившись в целых две идеи — Добра и Самоотвержения; от Педро Креспо, Саламейского алькальда его Федерико всегда представлял себе похожим на отца, таким же сдержанным и суровым осталась идея Чести, от храброй и нежной Лауренсии — тоже какая-то идея Еще хуже бывало, когда дон Мигель принимался читать стихи.

Голос его делался ненатурально певучим, лицо бледнело, в глазах появлялось восторженное и вместе умоляющее выражение, и Федерико опускал голову, испытывая мучительную неловкость оттого, что не чувствует никакого восторга. Только несколько учеников бросились вместе с Федерико на помощь старику — остальные хохотали. Эта сцена, жалкая и безобразная, долго еще вспоминалась Федерико всякий раз, как заходила речь о поэзии. Всему этому нужно было сопротивляться. Постепенно Федерико научился читать, держа книгу под партой.

Перес Гальдос, Гюго, а там и запретные Золя с Мопассаном скрасили ему немало часов школьной жизни. Он научился давать отпор задирам, лгать на исповеди и отводить душу, рисуя карикатуры на учителей и товарищей. Рисовал он их одним штрихом, не отрывая карандаша от бумаги — получалось причудливо, но похоже; одноклассники начали уважать.

А когда становилось совсем уж невмоготу, он удирал из школы и, махнув рукой на последствия, отправлялся бродить по городским окраинам. В один из таких дней Федерико снова поднялся в Альамбру. Его отец, дон Федерико Гарсиа Родригес, был почитаемым и преуспевающим помещиком, а от своей матери Висенты Ромеро Лорка, одаренной пианистки, мальчик унаследовал умственные и художественные способности. В детстве у будущего писателя было настолько слабое здоровье, что он пошел лишь в четыре года.

В году семья переселилась в Гранадуи мальчик смог окончить местную школу в году. Во время учебы он не отличался выдающимися знаниями. С раннего детства Федерико увлекался живописью и музыкой, а в подростковом возрасте пробовал себя в написаниях стихотворений и даже читал их в некоторых кафе. После окончания средней школы Гарсиа Лорка поступил в университет в Гранадегде начал изучать право, философию и литературу.

Помимо этого, юноша дополнительно приобретал и музыкальное образование, а также много путешествовал по стране. В году у начинающего стихотворца вышел дебютный поэтический сборник "Впечатления и пейзажи" "Impresiones y paisajes"написанный после поездки в Кастилию.

Эта работа принесла ему наибольшую известность. Его первые стихотворения народ передавал из поколения в поколение, и это было самым важным в карьере писателя. В следующем году Лорка решил перевестись в Мадридский университет на факультет литературы, где он познакомился с выдающимися деятелями того времени — Сальвадором Далиего младшей сестрой Анной-Марией, Луисом Буньюэлем и Григорио Мартинесом Сьеррой, руководителем театра "Эслава".

Тогда же юноша написал свою первую пьесу "Колдовство бабочки" "El maleficio de la mariposa"и в — годах ее можно было увидеть в местных театрах. В году в свет вышла первая "Книга стихов" "Libro de poemas"в которой можно было проследить огромное влияние на молодого поэта со стороны Дарио и Хименеса. Отличительной чертой творчества Лорки стала близость к испанскому народу и его культуре, а также необычная мелодичность стихотворений.

Следующий поэтический сборник "Песни" "Canciones"вышедший в году, содержал в себе некий драматизм, присущий андалузским песням, изучением которых усиленно занимался Федерико в те времена.

В том же году в Барселоне состоялась выставка его первых художественных работ. Благодаря выставке, Гарсиа Лорка стал значимой персоной среди художников-авангардистов. В году он выпустил очередной поэтический сборник "Цыганское романсеро" "Romancero gitano"вдохновленный на этот раз цыганскими напевами. С года поэт руководил театральной труппой "Балаган" "La Barraca"состоявшей из студентов. Актеры пытались оживить страсть к древней драматургии, и для этого труппа разъезжала по городам с различными постановками известных испанских классиков.

Дебютом Лорки на театральных подмостках стала пьеса "Мариана Пинеда" "Mariana Pineda"где присутствовали декорации давнего друга Сальвадора Дали. В году поэт временно переехал в Нью-Йоркчтобы изучить английский язык, и это стало большим испытанием для молодого человека — невозможность общаться с местным населением и неприязнь к шумному черствому городу ввергали Лорку в шок.

Про личную жизнь этого великого человека мало что известно. Его нежная дружба с Дали и его сестрой Анной-Марией порождала уйму слухов и издевок. Известно, что Лорка был тайно влюблен в сестру Далиоднако сама она утверждала, что выйти за Федерико - все равно, что быть повенчанной с ветром.

Она пережила своего воздыхателя на много лет, так и не выйдя замуж. Нужно заметить, что творчество Лорки с годами меняло свои творческие направления - если е годы писатель посвящал поэзии, то с года он увлекся прозой.

В году Лорка посетил Буэнос-Айресгде возглавлял постановки своих пьес. В то же время он сочинил известные фарсы - "Волшебная башмачница" "La Zapatera prodigiosa" и "Любовь дона Перлимплина" "Amor de Don Perlimplin con Belisa en su jardin".